Мама говорила, что я должен быть благодарен. Что отец нас не бросил, не пил, не бил, всегда приносил деньги домой, даже когда болел. Что таких сейчас днём с огнём не сыщешь, и мне ещё повезло.
А я всё думал, что если бы он хоть раз напился и выругался, хоть раз закричал — мне было бы легче. А то жил в доме, где было слишком тихо. Тихо, потому что никто друг друга по-настоящему не слышал.
Отец со мной почти не разговаривал. Он приходил с работы, садился за газету и молча жевал ужин. Потом включал телевизор и засыхал в кресле. Иногда засыпал прямо там. Мама тогда подходила и накрывала его пледом. Ничего не говорила, только вздыхала так тяжело, будто несла на себе старый шкаф.
Мне казалось, что отец меня стесняется. Или боится. Он никогда не спрашивал, как дела в школе, не знал, с кем я дружу, что читаю, что рисую. На родительские собрания всегда ходила мама. Отец однажды сказал, что «школа — это мамина зона», и с тех пор его никто не звал.
Я стал бояться его. Но не потому что он злой. А потому что он чужой. Страшно жить рядом с человеком, которого ты не знаешь.
А потом он заболел. Мама говорила, что простуда, но он всё кашлял и кашлял. А потом начал худеть. Сильно. Словно из него кто-то вытягивал жизнь ложкой.
Когда я в первый раз увидел его в халате — тонкого, почти прозрачного, с синими кругами под глазами — мне стало не по себе. Он был похож на своего отца, деда, который умер ещё до моего рождения. И почему-то тогда я впервые понял, что он когда-то был мальчиком. Что он вообще-то человек. Не просто функция «отец».
Мы всё время проводили по разным комнатам, как квартиранты. Но однажды он постучал ко мне. Просто постучал и заглянул в комнату.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответил я, даже не поверив сначала, что это реально происходит.
Он помолчал, посмотрел на мои рисунки. Я тогда увлекался скетчами, рисовал людей в метро, преподавателей, одноклассников.
— Красиво, — сказал он. — Это кто?
— Это мама, — показал я. — Когда ещё была молодой.
Он взял рисунок двумя пальцами, поднёс к глазам. Сначала улыбнулся, а потом опустил.
— Похожа. Только она тогда ещё надеялась.
Я не знал, что ответить.
— Знаешь… — начал он. — Я много чего не успел. И не понял. Но я всегда был рад, когда слышал, как ты заходишь домой. Даже если был злой или молчал. Я просто… не знал, как это показывать.
И ушёл. Просто закрыл дверь и ушёл. Я так и сидел с карандашом в руке, не зная, как теперь рисовать. Потому что внутри что-то перевернулось.
Через месяц он умер. Мы хоронили его зимой. Был очень сильный мороз, руки не слушались. Я не плакал. А мама плакала так, как я никогда не видел. Словно внутри неё кто-то кричал.
Прошло много лет. Я уже сам стал отцом. Иногда ловлю себя на том, что сижу молча и пью чай, как он. И сын подходит, спрашивает что-то, а я будто бы не слышу.
Но слышу.
И каждый раз говорю себе: «Сейчас. Вот сейчас скажи. Спроси. Послушай. Обними.»
И я обнимаю. Потому что помню:
он был не самый лучший отец.
Но он был единственный, кто меня ждал. Всегда. Даже молча. Даже неправильно.
Он всё равно ждал. И я это теперь знаю.