— Ой, отойди, Маша, ты всё равно не умеешь готовить нормальную окрошку! — Галина Степановна отодвинула младшую невестку от миски с нарезанными овощами. — Зачем ты так редиску мелко крошишь? Мужчинам нужно мясо крупно, а ты что это затеяла?
Маша замерла с ножом в руке. На веранде деревенского дома сразу повисла тишина. Каждый продолжал заниматься своим делом, но напряжение нарастало, будто перед грозой.
— А я всегда так делаю, — тихо произнесла Маша, не поднимая глаз.
— Всегда она делает! — фыркнула Вера, старшая невестка, нарезая колбасу. — Степановна, я же говорила, доверьте окрошку мне. Мой Витя вообще не ест эту размазню, которую Маша готовит.
Маша отложила нож и молча вытерла руки о передник.
— Да ладно тебе, Вера, — Галина Степановна попыталась сгладить ситуацию. — Машенька просто ещё не привыкла к нашим традициям. Пусть девочка учится.
— Девочка? — усмехнулась Вера. — Она уже три года замужем за твоим сыном. Сколько можно учиться?
Маша продолжала молчать, методично перекладывая овощи. На её безымянном пальце потускневшее обручальное кольцо выглядело слишком большим.
— Я могу сделать так, как вы привыкли, — наконец произнесла она.
— И снова «да, конечно, как скажете»! — передразнила Вера, поднимая глаза к потолку. — Хоть бы раз сказала, что думаешь на самом деле!
Олег, муж Маши, вышел на веранду с охапкой дров для мангала. Остановился, глядя на напряжённые лица женщин.
— Что за шум, а драки нет? — попытался пошутить он.
— Вот невестка твоя не знает, как окрошку правильно делать, а в магазин ездила с таким видом, будто только она знает, что покупать, — пожаловалась Галина Степановна.
— Мам, ну какая разница? — Олег вздохнул. — Мне нравится, как Маша готовит.
— Тебе нравится! — всплеснула руками свекровь. — А другим? Мы тут семьёй собираемся или как?
— Как-как... — буркнул из угла Виктор, открывая бутылку лимонада. — Как всегда — сначала собираемся, потом разбегаемся. Вечно вы устроите балаган на ровном месте.
Вера резко повернулась к мужу:
— Я, значит, балаган устраиваю? Я тут с шести утра на кухне торчу, чтобы тебя накормить!
— Начинается, — Виктор закатил глаза. — Как обычно, я во всём виноват.
— А кто виноват? — Вера подбоченилась, сжимая нож для резки колбасы. — Может, соседи? Или, может, Машенька наша любимая? Которая вечно сидит тише воды ниже травы, а потом тихонько делает по-своему?
Маша подняла глаза. В них блеснула неожиданная решимость.
— Знаешь, Вера, — произнесла она спокойно, но голос дрогнул, — я делаю по-своему, потому что каждый раз, когда я делаю как ты, ты всё равно находишь, к чему придраться.
Галина Степановна охнула, прижав ладонь к щеке.
— Не смей так разговаривать со старшей невесткой! — строго сказала она. — Вера уже восемь лет в семье, она лучше знает наши порядки.
— Порядки? — Маша горько улыбнулась. — Я не против порядков. Я против того, чтобы каждое воскресенье превращалось в соревнование, кто лучшая хозяйка, лучшая жена и лучшая невестка.
— Вот она и показала зубки! — торжествующе произнесла Вера. — А говорила, тихоня-скромница. Я сразу видела, что это всё игра.
Олег шагнул к жене и положил руку ей на плечо.
— Может, хватит? Собрались отдохнуть, а не собачиться.
— Ты ещё защищай её! — всплеснула руками свекровь. — Вы два сапога пара. Вечно отмалчиваетесь, а потом бац — и делаете, как вам вздумается! А я тут радуйся, что внуков до сих пор нет!
На веранде стало совсем тихо. Маша медленно сняла передник, аккуратно свернула его и положила на стол. Посмотрела в глаза свекрови.
— Внуков нет не потому, что мы не хотим, — тихо сказала она. — А потому что не получается. Три выкидыша за два года — этого достаточно, или будете требовать медицинскую карту?
Галина Степановна потрясённо опустилась на стул. Её руки, обычно такие деятельные, безвольно легли на колени. Виктор уставился в пол, а Вера замерла с поднятым ножом, словно статуя возмездия.
— Что? — только и смогла выговорить свекровь. — Почему... почему вы молчали?
Олег крепче сжал плечо жены.
— Мы не хотели никого грузить, — сказал он. — Думали, сами справимся.
— Сами? — Галина Степановна покачала головой. — А зачем тогда семья? Мы что, чужие люди?
Маша отвернулась к окну. За стеклом виднелся сад, яблони уже отцвели, и маленькие зелёные яблочки едва проклёвывались из бутонов.
— Мне казалось, я должна заслужить место в семье, — произнесла она наконец. — Доказать, что достойна. А когда не получилось с ребёнком... стало стыдно. Будто я какая-то бракованная.
Вера медленно опустила нож.
— Я не знала, — сказала она тихо. — Думала, вы просто живёте в своё удовольствие. Карьера, путешествия... не хотите возиться с пелёнками.
Маша резко повернулась к ней:
— А если бы знала, что бы изменилось? Перестала бы каждый раз демонстрировать, какая ты идеальная жена и мать? Как твои дети любят бабушку, а я даже внука подарить не могу?
— Девочки, девочки, — Галина Степановна поднялась. — Что ж мы делаем? За окрошку передрались, а тут такое горе...
— Не надо жалости, — Маша покачала головой. — Я не за этим сказала. Просто... устала делать вид, что всё хорошо. Что меня не задевает, когда вы через слово про внуков.
Вера молча подошла к шкафчику, достала пять стопок и бутылку настойки.
— Знаешь, — сказала она неожиданно мягко, разливая настойку, — когда я родила Димку, Степановна месяц жила у нас. Я орала как резаная, когда она пыталась меня учить пелёнки складывать. А теперь... — она усмехнулась, — теперь я её словами своей дочери мозги промываю.
Виктор взял стопку из рук жены, покачал головой:
— Круговорот нотаций в семье...
Настойка неожиданно сблизила всех. Они сидели за столом, и лёгкий ветерок шевелил занавески на веранде. Маша смотрела на свою стопку, но не притрагивалась к ней.
— Нельзя мне, — произнесла она тихо, отодвигая рюмку. — После последнего раза врач сказал — никакого алкоголя.
Галина Степановна встрепенулась:
— Так вы... вы ещё пытаетесь?
— Четвёртый год как пытаемся, — Олег посмотрел на жену с нежностью. — Всё перепробовали. Трав твоих, мам, тоже. И к бабкам ездили, и по врачам...
— А денег сколько угрохали, — тихо сказала Маша. — Только не спрашивай, Степановна, почему не просили помощи.
Галина Степановна покачала головой.
— Оборачивается, значит, всё против меня. Всю жизнь вам отдала, а теперь выходит — я монстр какой-то.
— Никто так не говорил, — Олег нахмурился.
— Да что там говорить, — мать взяла салфетку, нервно скомкала её. — Понятно всё. Старая, несовременная, не чувствую границ, лезу не в своё дело...
— Именно, — вдруг сказала Маша. — Вы всё правильно понимаете, но продолжаете это делать. Почему?
Вера хмыкнула:
— Потому что её никто никогда не останавливал. Витя молчит как рыба, я психую, но потом всё равно делаю, как она скажет. И ты вот — молчала-молчала, а тут прорвало.
— Да кто вас поймёт! — воскликнула Галина Степановна. — То плохо, что лезу, то плохо, что не помогаю! Я должна угадывать, что у вас в головах творится?
— Не угадывать, — Маша покачала головой. — Спрашивать.
Она встала и снова взяла нож. Медленно, аккуратно начала нарезать редиску — тонкими кружочками.
— Я когда первый раз потеряла ребёнка, — произнесла она, не отрываясь от нарезки, — мне нужно было просто, чтобы кто-то рядом посидел. Не советовал, не утешал даже. Просто был рядом. А когда второй раз случился выкидыш, вы, Галина Степановна, сказали: «В следующий раз всё получится». И начали советовать, как питаться и двигаться...
— Я же хотела как лучше! — горячо возразила свекровь. — У меня самой два выкидыша было перед тем, как Олежку родила.
Маша замерла с ножом в руке.
— Почему... почему вы никогда об этом не говорили?
— А ты спрашивала? — вздохнула свекровь. — Я бы рассказала. И как Витю еле выносила, и как Олега чуть не потеряла на шестом месяце.
Все замолчали. Виктор смотрел на мать так, словно впервые её увидел.
— Мам, серьёзно? — спросил он тихо. — А батя знал?
— Конечно, знал, — отмахнулась Галина Степановна. — Кто меня с ложечки выхаживал? Сам врачом не был, а записывал, что каждый доктор говорил. Лекарства по часам давал. Это сейчас ты его вспоминаешь как бирюка, который в гараже вечно пропадал. А он стену на кухне кулаком пробил, когда у нас со вторым не получилось... — Она вздохнула. — Мужиков этих никогда не поймёшь. Вроде и молчат, как партизаны, а переживают порой больше нас.
Олег отвернулся, делая вид, что перебирает шампуры.
— Я только не понимаю, — подняла глаза Маша, — почему нельзя просто... разговаривать друг с другом? Без этих намёков, игр, обид...
Вера усмехнулась, начиная крошить огурцы:
— Да потому что так проще. Я вот когда на тебя наезжаю — это ж не потому, что ты плохая. Просто... — Она замялась, подбирая слова. — Просто боюсь, что ты лучше.
Маша выронила нож. Тот со звоном упал на пол, оставив маленькую красную точку на её пальце.
— Что? — переспросила она, разглядывая порез. — Ты боишься, что я лучше?
Вера продолжала яростно шинковать огурцы, словно решила их уничтожить.
— Ты такая... правильная. Всё у тебя по полочкам. Карьера, образование, языки. Как куколка из журнала, — она сердито смахнула упавшую на лоб прядь. — Олег на тебя смотрит, как на икону. А мой Витька... он же только о работе и думает.
Галина Степановна протянула Маше платок:
— Приложи, кровь остановится.
— Спасибо, — Маша машинально прижала ткань к пальцу. — Вера, ты с ума сошла? Какая куколка? Я же... я с тринадцати лет с бабушкой жила, после того как родители разбились. Всё сама, всё через себя. Три работы, чтобы за универ заплатить.
— Вот! — торжествующе воскликнула Вера. — И справилась же! А я? Школа, техникум, замуж, дети. Обычная. Серая мышь.
Виктор резко встал из-за стола.
— Ты с какой радости мышью себя записала? — в его голосе звучал настоящий гнев. — Мышь бы не тянула дом, двоих детей, больную мать и меня, дурака, который в гараже прячется, как отец когда-то.
Он швырнул недопитую стопку в угол веранды. Настойка плеснула на деревянный настил.
— Каждый день одно и то же! Вера должна, Вера сделает, Вера всё разрулит. А я что, бессловесная скотина? Я тоже хотел когда-то... мечтал...
Он осёкся, тяжело дыша.
— О чём мечтал? — тихо спросила Маша.
Виктор покачал головой:
— Неважно. Сейчас уже точно неважно. Поезд ушёл.
— Врёшь, — внезапно сказала Галина Степановна. — Витька, сейчас ты мне один в один отца напомнил. Он тоже вечно бурчал, что поздно, что уже не стоит и загадывать. А потом, знаете, что сделал? За полгода до... — Она запнулась, медленно провела рукой по лицу. — За полгода до смерти купил этот дом. Сказал: хоть тут буду делать, что хочу. А хотел он выращивать помидоры. Представляете? Всю жизнь мечтал о помидорах. И никто не знал.
Никто не произнёс ни слова. За окном стрекотали кузнечики, где-то вдалеке лаяла собака.
— Я боюсь, — вдруг произнесла Маша. — Каждый день боюсь, что Олег уйдёт. Найдёт кого-то, кто сможет родить ему детей.
Олег резко повернулся к жене:
— Ты с ума сошла? Почему ты никогда...
— А ты бы стал слушать? — Маша горько усмехнулась. — Ты же тоже как партизан. Всё внутри держишь.
— И правильно делает! — вмешалась Галина Степановна. — Мужчина должен быть сдержанным.
— Должен, должен... — Вера покачала головой. — Замучили этими «должен». Может, им тоже хочется иногда поплакать? Поговорить? Но нет, мужик должен молча вкалывать и не жаловаться!
— Мам, — Олег подошёл к матери. — Почему ты всегда защищаешь такие порядки? Почему нельзя просто... по-человечески?
Галина Степановна долго смотрела на сына. Потом медленно вытерла руки о фартук.
— Потому что я боюсь, — наконец произнесла она. — Боюсь, что если отпущу вожжи, всё развалится. Вон, отец помидоры начал выращивать — и сердце не выдержало. А если бы я тогда настояла, чтобы он к врачу пошёл...
Она не закончила фразу. Её плечи поникли, и вдруг стало заметно, насколько она постарела.
— Мы все чего-то боимся, — тихо сказала Маша. — Но почему молчим об этом? Почему делаем вид, что всё в порядке?
— А ты-то! — Вера подняла на неё глаза. — Сама три года молчала, а теперь проповеди читаешь?
Маша смотрела на неё несколько секунд, а потом неожиданно рассмеялась:
— Боже мой, ты права! Мы все... мы как отражения друг друга. Я злюсь на свекровь за контроль, а сама контролирую каждое своё слово, каждый жест. И эта окрошка...
Она перевела взгляд на миску с нарезанными овощами.
— Знаешь, что самое смешное? Я окрошку вообще не люблю. Просто готовлю, потому что у вас так принято.
На веранде повисла тишина, а потом Вера вдруг фыркнула. За ней захихикала Галина Степановна, зажимая рот ладонью. И через секунду все четверо смеялись — громко, до слёз, как не смеялись уже много лет.
— Я тоже её терпеть не могу! — выдавила Вера, вытирая слёзы. — Димка сказал — «мама, это холодный суп со странным вкусом».
— Внучок-то мой — самый умный, — Галина Степановна покачала головой. — А я всё мучаю вас этими рецептами. Сама уже не помню, зачем.
— По инерции, — Олег обнял мать за плечи. — Так всегда было, так и должно быть дальше.
Виктор подошёл к жене, неловко приобнял её за талию:
— Давайте выкинем эту окрошку. Правда. Ну её к лешему.
— И что будем есть? — растерянно спросила Галина Степановна.
Маша подняла на неё глаза:
— А давайте закажем пиццу? В деревне теперь тоже доставляют.
— Пиццу? — Галина Степановна ахнула. — В мой дом? Да что люди скажут!
— Какие люди, мам? — Олег усмехнулся. — Кто увидит?
Свекровь оглядела их всех, будто оценивая: серьёзно или шутят?
— Неужто и правда... можно? — спросила она, и в её голосе звучало такое детское изумление, что все снова рассмеялись.
— Можно, Галина Степановна, — кивнула Маша. — Всё можно. Только не говорите больше «должна» и «положено». Ладно?
Свекровь помолчала, разглаживая складки на фартуке.
— Я попробую, — наконец сказала она. — Только вы тоже... говорите, если что. Не молчите по углам. Я же не злыдня какая-то. Я просто...
— Боитесь, — закончил за неё Олег. — Мы все боимся, мам. И это нормально.
— Нормально, — кивнула Вера, беря мужа за руку. — Витя, а расскажи всё-таки, о чём ты мечтаешь.
Он смущённо пожал плечами:
— Да так, глупость... Я всегда хотел сыновей научить на гитаре играть. На такой, знаешь, настоящей, шестиструнной...
— А что, друг мой, мешает? — Галина Степановна улыбнулась. — Давай-ка завтра поедем в город, купим твою гитару!
Они сидели на веранде, и ветер шевелил занавески. Маша положила руку на плечо Олега, и тот сжал её пальцы.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я вдруг поняла, почему мы не могли забеременеть. Я так боялась сделать что-то не так... Всё контролировала — каждый день, каждый час. Зажалась, как пружина.
Олег молча обнял её.
А на столе так и стояла миска с недоделанной окрошкой, которую никто не любил, но все по инерции продолжали готовить каждое воскресенье.