Третий уикенд подряд я ползу по влажной земле между грядками с клубникой. Соня и Кирилл давно растворились где-то у реки с соседскими детьми — я позволила им уйти, несмотря на неодобрительный прищур свекрови.
Сергей и его мать стоят у сарая, переговариваясь шёпотом. До меня долетают обрывки: «...надо как-то решать...», «...она не вникает...», «...это ведь мой сын...» Галина Петровна то и дело косится в мою сторону — и каждый её взгляд словно скальпель: выискивает, не бездельничаю ли я на её участке.
Пальцы пропитались землёй, под ногтями чернеет грязь. Четырнадцать лет брака, и все выходные с мая по сентябрь мы живём здесь, в плену её дачи. Когда-то Сергей уверял, что скоро у нас будет свой участок. Но стоило появиться деньгам — и его мать тут же находила очередную «неотложную» нужду для своей усадьбы.
— Марина, полей клубничку, а то вянет! — звучит её голос, резкий, как удар кнута.
Я выпрямляюсь, колени протестующе гудят. Хочу домой — к своим книгам, ноутбуку, к проекту, над которым работаю по ночам, чтобы хоть немного закрыть финансовые дыры. Я могла бы сейчас сидеть в прохладной комнате, с кружкой чая, но вместо этого — снова на даче. Галина Петровна в своё время поставила ультиматум: либо мы вместе с ней, либо она не нянчит внуков. И я согласилась. Знала — она не шутит.
Раньше Сергей говорил, что влюбился в мою самостоятельность, восхищался знанием языков, хвалил мои переводы. Теперь, когда я рассказываю о новых заказах, он просто кивает, не отрываясь от телевизора.
За ужином свекровь наливает борщ, её голос льётся приторно сладко: — Мариночка, слышала, ты теперь по вечерам работаешь? Серёжа упоминал...
Сергей смотрит в тарелку. Он не в курсе, что я сама проболталась, когда свекровь в очередной раз пожаловалась на старую стиральную машину. «Всего-то тридцать тысяч... но ведь ты родная».
— Да, — отвечаю, — зарплату на неделе должны перевести.
— А потратишь на что? — спрашивает она, раскладывая борщ по тарелкам. — На свои обновки?
Последнее слово она выделяет с оттенком презрения, будто новые вещи — преступление. Хотя я не покупала себе ничего больше года.
Кирилл вздрагивает. В свои девять он уже чутко улавливает тревогу в голосе бабушки.
— Детям. Кириллу нужен ранец, Соне — форма для бассейна.
— А я думала, мы всё-таки окна заменим. Сколько можно откладывать?
— Мам, — перебивает Сергей, — я же сказал, займусь этим позже.
— Где ты возьмёшь деньги? Всё уходит «в твою семью», а мать, значит, на обочине?
Её слова бьют в лицо. Четырнадцать лет я живу с её сыном, воспитываю его детей, а всё ещё чужая.
Соня ковыряет ложкой суп. Как отец — отворачивает взгляд, когда атмосфера становится тяжёлой.
В городе я везу детей домой. Квартира встречает духотой и тишиной. В холодильнике почти пусто — всё ушло на секции и коммуналку.
На следующий вечер Сергей возвращается с запахом алкоголя. Протягивает мне конверт: — На хозяйство.
Внутри — малая часть его зарплаты.
— Это не всё, — говорю я тихо.
— Остальное отдал маме. Ей лекарства нужны.
— У неё всё бесплатное по полису.
— Просто ты её не любишь! — повышает голос.
Соня выглядывает из комнаты. Он тут же меняется, улыбается, подхватывает её. Но когда она уходит, разговор возвращается к деньгам.
— Мне на неделе придёт зарплата. Я хотела купить школьные вещи детям.
— Сколько? — спрашивает он настороженно.
— Около тридцати.
— Супер. Тогда десять маме отдашь. Окна ведь…
— Нет, — мой голос твёрд. — Эти деньги — для детей.
— Что значит «нет»?
— Я помогу детям. И тебе. Врач же говорил: тебе нужна диета, уход...
— Не указывай! — орёт он. — И маме тоже. Всё, решила — отдашь и точка.
Из комнаты доносится всхлипывание. Соня плачет. Кирилл молча уходит в свои книжки. У каждого — свой способ прятаться от боли.
Наутро приходит первая зарплата. Деньги — на новую карту, только мне известную.
Вечером звонит свекровь:
— Мариночка, слышала, у тебя сегодня зарплата? Ты не могла бы...
— Эти деньги — на школу для детей, — отвечаю спокойно.
Тишина. Гудки.
Через час — звонок от Сергея. Голос жёсткий:
— Ты ей отказала?
— Детям нужнее...
— Да плевать! Какая же ты мать, если о своих родителях не заботишься?
Я молчу, шокированная. Он на полном серьёзе ставит мать выше наших детей.
— Завтра поедем к ней. И отдашь деньги. Поняла?
Я думаю — когда он стал таким? Куда делся тот Сергей, что поддерживал меня, гордился мной? После смерти отца в нём что-то сломалось. Галина Петровна подменила его самостоятельность своей волей.
Суббота. Обед у свекрови. Еда богатая — видно, куда ушли деньги. Она улыбается:
— Как раз окна теперь поменяем. Хорошо, когда в семье ещё одна зарплата.
— Я и так работаю, — тихо отвечаю. — Воспитываю детей, готовлю, убираю.
— Это каждая делает, — отмахивается она. — А я мужа никогда не просила денег. Сама справлялась.
— А кто платил за эту квартиру? — не удерживаюсь я.
Её лицо застывает.
— Дай карту, посмотрю, научу бюджет вести.
Сергей молчит, только пьёт молча.
— Нет, — говорю я. — Карта останется у меня.
— Ты что за жена такая?! — взрывается она.
— Мам, хватит, — вдруг говорит Сергей.
— Уже и родной матери жалко?
— Я каждый месяц тебе почти ползарплаты отдаю, — голос его дрожит. — А мои дети в старом ходят.
— Как ты смеешь?! После всего!
Сергей пьёт ещё. Его глаза мутнеют. Он тянется ко мне:
— Дай карту.
— Нет. Эти деньги — детям.
Он хватает меня, суп проливается на платье. Я замираю — униженная, мокрая, в единственном приличном наряде. Соня плачет.
— Уходим, — говорю я.
— Стоять! — орёт он, сжимая плечо.
— Руки убери.
— Пап, отпусти маму, — вдруг говорит Кирилл.
Сергей растерянно отступает.
Я звоню сестре. В такси Соня шепчет:
— Папа нас больше не любит?
Кирилл тихо говорит:
— Бабушка всегда так делает. Потом папа злой.
У Веры — тишина. Она не спрашивает. Только ужин, мультики, забота.
— Это не впервые? — тихо спрашивает она позже.
Я качаю головой:
— Впервые, но… были другие моменты. Он всегда выбирал мать.
Вечером приходит СМС: Прости. Вернись.
Я молчу. Утром: Я не хотел. Люблю вас.
Я отвечаю: Нам нужно время.
Через три дня — встреча. Он устал, сгорблен, трезв.
— Я поговорил с ней. Сказал, что не дам больше денег. Ни копейки.
— Дело не в деньгах, — говорю я. — Дело в тебе.
— Я выбираю вас.
— Раньше — нет. Но можешь начать.
Он опускает голову.
Неделю спустя приходит с цветами и рюкзаками. Детям — счастье. Мне — разговор.
— Я начал терапию. И бросил пить.
— Хорошо. Но есть условия: дача — раз в месяц. Деньги — по согласию. И терапия — регулярно.
Мы возвращаемся домой. Свекровь молчит. Сергей звонит ей раз в неделю.
— Понимаешь, — говорит он однажды вечером, — после смерти отца мама сделала меня «опорой». А я не знал, как отказаться.
— Ты выбрал её, а не нас, — напомнила я.
— Я больше так не хочу.
Я беру его за руку. Может, я снова смогу ему доверять. Может, нет. Но я даю шанс. Не ради него. Ради себя. Ради детей. Ради будущего без её тени за его спиной.