Глава 1 — Последние слова
Пахло гвоздиками, варёным мясом и укропом.
Поминальный стол накрывали наспех: три тарелки с холодцом, миска салата «Оливье», бутылка «Пятёрочкиной» водки и чай в тонких стаканах с подстаканниками. В углу зала — фото Юрия Львовича в чёрной рамке. Глаза с фотографии, чуть ироничные, казалось, наблюдали за происходящим с прежним терпением, которым он был славен при жизни.
Зинаида Львовна сидела на краю табуретки, не касаясь спинкой жёсткой стенки. Её лицо было спокойно, но в глазах стояла пустота. Руки сжаты в узел на коленях. Тишина за столом нарушалась только чавканьем и покашливанием, а также бубнением Софьи Львовны — свекрови, что уныло перечисляла, у кого какие венки были, и почему у Тамары с бухгалтерии — слишком дешёвый.
— Ну, за упокой... — пробормотал кто-то.
Стаканы поднялись. Кто-то чокнулся, кто-то просто отпил, как воду.
И вдруг — голос, хриплый, уверенный, с тенью ухмылки:
— Он вообще-то мне эту квартиру обещал.
Все повернули головы.
Елисей сидел, развалившись на стуле, с небрежно заправленной рубашкой и подбородком, на котором уже начиналась щетина. Он допил водку залпом, вытер рот тыльной стороной ладони и повторил, уже громче:
— Дядя Юра говорил. Он сам сказал: «Лис, ну когда меня не станет — твоя будет. Ты ж парень толковый, не то что остальные». Прямо так и сказал.
Зинаида не сразу поняла, что он обращается к ней. Несколько секунд она просто смотрела на него. А потом, всё так же тихо, но с оттенком стали в голосе, спросила:
— Где он это сказал?
— Ну... — Елисей неопределённо махнул рукой, — пару лет назад. Мы тогда на дачу поехали. Я ещё помогал ему забор чинить. Вот тогда и разговор был. Мы даже на фотке вдвоём есть — он как раз показывает рукой в сторону, типа «вот твоя будет».
— Юра оставил завещание, — произнесла Зинаида, стараясь держать голос ровным. — Завещание на меня.
В помещении воцарилась напряжённая пауза.
Софья Львовна шумно поставила вилку в тарелку:
— Ну что ты сразу, Зиночка, как ножом. Завещание, завещание... А словесное обещание? Оно, может, и важнее. Кровное, семейное.
— Семейное? — глаза Зинаиды вспыхнули. — Где вы были, когда Юре плохо было? В больницу не приходили. Он у меня на руках умирал. А теперь — квартира.
Соседка Валентина Борисовна, сидевшая рядом, как-то неуверенно кивнула — то ли соглашаясь, то ли просто стараясь не ввязываться.
Елисей усмехнулся:
— Вот и посмотрим. Не всё так просто. Документы — это одно. А вот обещание... Слово — тоже весит. Особенно последнее.
Поздно вечером, когда посуду перемыла, чайник остыл, и гости разошлись, Зинаида стояла у окна, обняв себя руками. За стеклом — фонарь, одинокий, словно дежурный по её горю. Она смотрела вниз, на пустую детскую площадку, и только тогда позволила себе всхлипнуть. Один короткий, сдавленный звук.
За спиной щёлкнула дверца серванта. Внутри, за стопками салфеток и чайных ложек, лежал конверт — завещание. Настоящее. Подписанное, заверенное. Он отдал ей квартиру. Юра выбрал её.
Но внутри уже поселилось чужое дыхание. Угроза. Тень человека, который считал, что может просто прийти — и взять.
И она знала — это был только первый удар.
Глава 2 — Первые попытки давления
Через неделю после похорон Зинаида Львовна всё ещё говорила с тишиной.
С утра вытерла пыль с рамки на комоде — Юра с лопатой на даче, в старом свитере, улыбается. Поставила чайник, налила себе крепкий чёрный. Села на кухне, закутавшись в шерстяной платок, и достала записную книжку: надо бы в «ЖЭК» сходить, справку взять для перерасчёта. Потом — в аптеку, сердечные заканчиваются. День был ясен, распланирован. Почти обычный.
Дверной звонок раздробил покой.
На пороге стоял Елисей. Спортивные штаны, куртка наискосок, в руках — две сумки. За спиной — рюкзак.
— Здрасьте, тётя Зин. Я, значит, заселяться пришёл.
Зинаида на мгновение онемела. Потом, как будто вежливо, но с холодком:
— Ты куда собрался?
— Как куда? — он прошёл мимо, даже не дождавшись приглашения. — В комнату, где шкаф с зеркалом. Я у дяди раньше там ночевал, помните?
— Елисей. — Она стояла у двери, не двигаясь. — Уходи. Квартира моя. Ты это знаешь.
— Да не горячитесь вы. — Он уже поставил сумки в прихожей, снял кроссовки. — Пока всё не выяснится — где мне быть? У матери, что ли? Там вон собака лает, стены тонкие, сосед алкаш. Тут мне и ближе, и привычнее. Дом родной.
Он сказал это с такой фальшивой уверенностью, будто сам пытался в неё поверить.
— Уходи, Елисей. Сейчас же. Или мне вызывать полицию?
Он впервые посмотрел на неё по-настоящему — и в его взгляде мелькнуло раздражение.
— Ага, вот так, значит. Копов на родного... Ты не забудь, у меня есть доказательства. Фото. Свидетели найдутся. А у тебя... ну завещание. Но мы ещё поспорим — дядя не в себе был, когда его подписывал. Я уже адвоката консультировал, кстати.
Зинаида дрожала. Не от страха — от отвращения.
Она шагнула к двери, распахнула её:
— Проваливай.
Он постоял ещё секунду. Улыбка на его лице была уже совсем другой — хищной.
— Ну ладно. Поиграем по-взрослому. Только не жалуйтесь потом.
— Значит, приходил? — Валентина Борисовна сидела с чашкой чая на табурете и щёлкала семечки. — Да он с детства наглый, Зиночка. Я ж помню, как он у меня вишню срывал — с косточками, а говорил, что без.
— Он хочет жить здесь. Пока «не разберёмся», — Зинаида налила себе вторую чашку, руки слегка подрагивали.
— А ты что?
— Выставила.
— И правильно. Тут не дура сидит. — Соседка хмыкнула. — А ты, если что, участкового зови. Да и вообще, знаешь что… у меня же ведь окна в кухню твою выходят. Я ж тогда, год назад, слышала, как Юрка говорил: «Квартира — только Зинке, никому больше». Я ещё подумала, ну вот, наконец-то решил.
Зинаида замерла.
— Ты точно помнишь?
— Конечно. Я потом ещё Люське рассказывала, соседке снизу. Мы с ней чай пили, и я ей…
— Валя, — голос Зинаиды стал другим. Глубже. — Ты можешь, если что… в суде это сказать?
Соседка на мгновение запнулась, но кивнула:
— Если надо — скажу. Только ты держись. У тебя документы, у него только понты.
Через два дня пришла повестка.
"Исковое заявление об оспаривании завещания". Подписано: «истец — Степанов Е.А.»
Зинаида долго смотрела на бумагу, прежде чем положить её на стол. Прямо на клеёнку с клубникой. Потом пошла мыть руки — машинально, будто смыла не грязь, а что-то липкое, чужое, осевшее в коже.
На кухне звякнула чашка. Чай давно остыл. Радио тихо играло шансон. Она выключила. Села.
Началось.
Глава 3 — Подача в суд и нарастание конфликта
Суд назначили через три недели. Зинаида держалась — на автомате. Работала в библиотеке, как ни в чём не бывало: принимала книги, выдавала. Говорила с читателями ровно, улыбалась даже. Но каждое утро просыпалась с мыслью: а если проиграю?
Юра снится всё реже. А вот Елисей — почти каждую ночь. То с ухмылкой, то с ключами от её квартиры. Просыпалась в темноте, прислушивалась к звукам в подъезде. Иногда казалось — у двери кто-то стоит.
Однажды, выйдя на лестничную клетку, Зинаида нашла на коврике бумажку. Распечатка с форума: статья о "недействительных завещаниях" и "психическом состоянии завещателя". Внизу — подчёркнута фраза:
«Если у завещателя были психические расстройства или влияние со стороны заинтересованных лиц — завещание может быть аннулировано».
Рука её дрогнула, но она не порвала лист — аккуратно сложила и убрала в папку с документами. Пусть всё будет — даже грязь. Мне нечего бояться.
Через несколько дней её вызвали в нотариальную контору — Зинаида сама назначила встречу с Галиной Евгеньевной, нотариусом, у которой оформлялось завещание Юрия.
Офис был маленький, в старой «брежневке» с железной дверью и облупленной вывеской. Внутри пахло бумагой, кофе и какой-то резиной — от кресел, наверное.
— Зинаида Львовна, — Галина Евгеньевна была женщиной в очках, вежливая, собранная. — Я помню вас. И Юрия Львовича тоже. Хороший был человек, спокойный. Всё у нас оформлено грамотно. Завещание подлинное, подпись — при мне. Никто не давил.
— А он... выглядел вменяемым?
Нотариус подняла глаза:
— Более чем. Вы что, переживаете?
— На меня подали в суд. Говорят, он был "не в себе". Хотят оспорить завещание.
— Пусть пробуют. У нас видеозапись осталась — мы фиксируем всё. Там видно, как он разговаривает, шутит, благодарит. Психически нестабильные так себя не ведут. Но, конечно, это суд решит. Я, если что, готова выступить. Не бойтесь. У вас сильная позиция.
Зинаида выдохнула. Хотелось — впервые за долгое время — расплакаться. Но она только кивнула и сжала ручку сумки.
Вечером пришёл участковый.
— Зинаида Львовна? Здравствуйте. Поступила жалоба от соседей — шум, крики, конфликт с родственниками.
— От кого?
— Анонимно. Но понятно, от кого. Я просто обязан прийти. Вы знаете, формальность. Вы с ним не дрались?
— Нет, — тихо ответила она. — Он просто кричал. Я — выгоняла.
— Ну... понятно. Вы держитесь. У вас документы в порядке?
— Есть завещание, есть нотариус.
— Тогда не переживайте. Только, знаете, лучше дверь поменяйте. Железную. И замок хороший.
— Уже думаю об этом.
Софья Львовна позвонила через день:
— Зиночка. Давай поговорим. Без суда. По-людски.
— Я слушаю.
— Ну, ведь можно же было... просто отдать ему одну комнату. Он молодой. Ты — одна.
— Софья Львовна, — голос Зинаиды стал спокойным. — Я вам скажу одно. Мне Юра эту квартиру оставил. Не просто так. Мы прожили 28 лет. Без детей, да. Но с любовью. И я была с ним — до конца. А теперь вы с внуком решили, что я лишняя. Но я останусь. А он — нет.
— Это ты ещё пожалеешь, — свекровь бросила трубку.
За день до суда Зинаида сидела в пустой комнате, где раньше стоял Юрин письменный стол. Смотрела в окно — тусклый свет, поздняя осень. Ветер гнал пакеты по двору, листва шуршала у лавки. Всё было серое. Уставшее.
На столе лежала папка: завещание, выписка из ЕГРН, ксерокопия паспорта Юрия, распечатка с камеры у нотариуса. Сверху — записка от Валентины Борисовны:
«Я всё помню. Готова сказать в суде. Валя.»
Она закрыла папку. Встала. Достала из шкафа чёрную юбку и кремовую блузку.
Надо будет с утра встать пораньше. Уложить волосы. Посмотреться в зеркало. И не бояться.
Глава 4 — Поиск свидетелей и поддержка
Утро суда. В подъезде пахло мокрой тряпкой и капустой — соседка с четвёртого варила щи.
Зинаида Львовна стояла перед зеркалом в прихожей. Волосы собраны, лёгкий макияж, губы поджаты. В глазах — усталость и решимость. Сегодня всё должно было решиться. Или, по крайней мере, сдвинуться с мёртвой точки.
На кухне стояла термосумка — в ней папка с документами, бутылочка воды, валидол, ручка и салфетки. Всё, как учили в библиотеке: порядок — это опора.
Зазвонил домофон. Она вздрогнула.
— Это я, Валя, — раздалось в трубке. — Вниз вместе поедем?
В метро Валентина Борисовна болтала, как обычно — чтобы разрядить воздух.
— Представляешь, я в суд иду впервые. Только в сериалах видела. А тут прямо как в кино. Ну ничего, всё скажу. Я слышала, как Юра говорил. Голос у него был нормальный, внятный. Не пьяный, не злой. «Только Зинке», — говорит. «Никому больше». Я же тогда варенье мешала — всё помню как вчера.
Зинаида кивала молча. Она держалась за поручень и думала о Юре. Как он шутил с Валей через балкон, как помогал ей починить смеситель. Как обнимал, когда думал, что никто не видит.
Если бы он мог сейчас встать и просто сказать — это всё было бы проще. Но теперь всё на мне.
Перед зданием суда Зинаида увидела Галину Евгеньевну — нотариуса. Та была в тёмно-синем пальто и с аккуратной папкой в руках.
— Я пройду с вами, — сказала она мягко. — Всё подтвердим. И про подпись, и про видео. Суд — не страшное место. Просто говорят по делу.
— Спасибо вам, — прошептала Зинаида. — Я очень...
— Не стоит. Вы — не первая. И не последняя. Главное — правда на вашей стороне.
Зал суда был серым, с облезлыми стенами и часами, которые отставали на семь минут.
С одной стороны — Елисей в костюме, который ему был мал. Сухой адвокат рядом — с чемоданчиком, полным бумаг. Софья Львовна сидела позади, в платке, с надутым выражением «я всё про всех знаю».
С другой — Зинаида, Валентина Борисовна, нотариус.
Судья была женщина средних лет с уставшим лицом. Она начала дело, выслушала обе стороны. Адвокат Елисея говорил долго — что Юрий страдал от гипертонии, мог быть в «затемнении сознания», что «устное обещание» не менее весомо, если есть косвенные доказательства: фотографии, разговоры, намерения.
— У меня есть свидетель, — твёрдо сказала Зинаида, вставая. — Моя соседка слышала, как мой муж говорил: «Квартира — только Зинке».
Валентина встала, волнуясь:
— Я подтверждаю. Год назад, в сентябре. Я на кухне была, у нас окна почти рядом. И он говорил именно так. Я бы не запомнила, если бы не подумала — как хорошо он о жене заботится.
— Принято, — сказала судья и записала.
Затем выступила Галина Евгеньевна:
— Завещание составлено при полном рассудке. Я разговаривала с Юрием Львовичем, он выглядел спокойно, осознанно. У нас велась видеосъёмка. Я могу предоставить запись.
— Да это же могла быть манипуляция! — вскинулся Елисей. — Дядя просто не осознавал, что его жена так его подставит!
— Хватит, — сказал кто-то из зала. Кто — непонятно. Возможно, просто чужой голос, уставший от этого спектакля.
Судья попросила тишины. И тут, неожиданно, встала Софья Львовна.
— Я хочу сказать.
— Вы свидетель?
— Нет. Я просто мать.
Судья кивнула.
Софья опёрлась на скамью и посмотрела на Зинаиду. И впервые за все эти недели — без злости.
— Она была ему женой. По-настоящему. 28 лет. Он не отказывался от неё, даже когда я на неё злилась. Она с ним была до конца. Он ей и правда говорил: «Квартира — ей». Я не хотела этого признавать. Но теперь... я не могу больше молчать.
В зале повисла тишина. Даже Елисей отвернулся.
После заседания Зинаида не плакала.
Они с Валентиной шли по улице, где серый снег валился клочьями с крыш. Зинаида чувствовала, как внутри отпускает. Ещё не победа, но почти.
— Ты видела её? — спросила Валя. — Как будто с неё пелена слетела. Вот тебе и свекровь.
— Она просто осталась одна. Я — тоже. Но теперь мне не страшно, — тихо сказала Зинаида.
И впервые за долгое время — улыбнулась.
Глава 5 — Судебное разбирательство и финал
Решающее заседание.
Судья вошла, не поднимая глаз — держала в руках распечатки, смотрела в бумаги. Все уже были на местах. В зале было тихо, даже часы, казалось, тикали тише.
Зинаида Львовна держалась прямо. На ней был тот же наряд, что в первый день: чёрная юбка и кремовая блузка. Только теперь в глазах не было страха. Рядом — Валентина, чуть позади — нотариус.
С другой стороны зала — Елисей, как натянутая струна. Бледный, взгляд бегает, пальцы теребят ручку. Его адвокат что-то шептал ему, но тот слушал вполуха. Позади — Софья Львовна, молчаливая. Прямо сидит, руки на сумке, лицо без выражения. Что-то внутри неё будто выгорело.
Судья заговорила, не поднимая головы:
— Материалы дела рассмотрены. Свидетельские показания подтверждены. Видео с нотариальной конторы просмотрено. Завещание составлено при жизни Юрия Львовича Степанова, в здравом уме и при полном осознании. Подпись — подлинная.
Она наконец подняла глаза.
— Суд не находит оснований признавать завещание недействительным. Квартира по закону наследуется Зинаидой Львовной Степановой, как указано в завещании.
Секунда — и будто плотина рухнула.
Елисей вскочил:
— Это всё куплено! Они все в сговоре! Да кто она такая вообще?! У них даже детей не было! Это не семья, это...
— Хватит, Елисей, — сказала тихо Софья Львовна. — Хватит. Ты уже всё проиграл.
Он повернулся к ней резко:
— Ты на чьей стороне?
— На стороне правды, — и её голос звучал тише, но крепче, чем когда-либо. — Ты мой внук, но ты стал чужим. А она была с Юрой всегда.
Судья строго постучала молотком:
— Успокойтесь. Заседание окончено.
После суда они стояли у метро.
Валентина достала из пакета коробочку:
— Я тут... торт купила. «Прага». Знаю, ты сладкое не особо, но всё же... В честь победы.
Зинаида улыбнулась. Первый раз — по-настоящему. Не из вежливости, не в ответ. Просто... потому что внутри стало тихо.
— Спасибо, Валя. Зайди ко мне вечером. Чаю попьём. Вместе.
На следующий день пришли мастера. Меняли дверь: тяжёлая, металлическая, с новым замком. Старая — с облупившейся краской — теперь стояла у мусорного бака.
Когда всё было закончено, Зинаида закрыла новую дверь, повертела ключ в замке. Надёжно.
Она прошла в комнату, где когда-то стоял Юрин письменный стол, и поставила туда вазу с цветами — ромашки, купленные утром на рынке. Пахли свежестью. Началом.
На балконе — солнце. Тёплое, как в старых письмах.
Она взяла чай, села у окна, завернулась в плед. Снизу доносились голоса детей — смеялись, бегали по двору. Жизнь продолжалась.
Теперь — её жизнь.