В конце августа первого года войны ротный повар красноармеец Серёдкин стоял рядом с весами в сарае, в котором находился склад продовольствия. Худосочный старшина Еськин тщательно взвешивал на весах продукты: крупу, соль, сахар, не один раз пересчитал банки тушёнки и всё это откладывал в сторону на стоявший рядом широкий дощатый стол.
Серёдкин молча наблюдал за происходящим, потом не вытерпел и спросил:
– А что, товарищ старшина, почему с таким откровенным недовесом и недочётом? На четверть, как минимум.
Старшина оторвался от, как ему всегда казалось, наиважнейших дел, в которых он считал себя непоколебимым авторитетом, поднял удивлённые глаза и сквозь зубы недовольно процедил:
– Какое твоё дело, Серёдкин? Даю столько сколько нужно, ни больше, ни меньше. Сколько положено, столь и даю!
– Как это «сколько положено»? Как это не меньше? – возмутился повар, – у меня в роте сколько человек? А здесь на сколько?
– Я тебе даю продуктов на двое суток. А ты знаешь, что завтра утром твои идут в бой?
– Знаю, и что из этого?
– А то, что треть из них на обед к тебе не придёт, и на ужин то же. Так что помалкивай и бери то, что дают! Здесь и так больше, чем потребуется! Давай не задерживай, у меня вон ещё сколько, – старшина кивнул в сторону подвод ожидавших своей очереди.
– Товарищ старшина, так не годится, хоронить моих товарищей. И кто из них погибнет, а кого ранят, ни тебе, ни мне неведомо. А раз они сегодня и завтра утром в строю, то давайте столько, сколько им положено!
– А то что, начпроду доложишь? – спросил старшина, но, тем не менее, напрягся.
– И доложу, если надо, – отпарировал Серёдкин, – кладите что положено, – и уже громко и твёрдо произнёс, – клади!
– Ладно, ладно, не командуй тут, – недовольно пробурчал старшина, – но я тебе ещё припомню. Ты ещё меня попросишь.
– Не пугай, пуганые! – злобно ответил повар, забирая со стола продукты.
Сложив всё на повозку, понукнул лошадь, и она тронулась.
На этом участке фронта рота стояла уже семь дней. Боёв не было, иногда короткие перестрелки, начинавшиеся то с одной стороны, то с другой. За всё это время только двоих и ранило. Нет потерь, а значит и продуктов хватало только-только. Действительно, когда рота несла потери, как убитыми, так и ранеными, ротный старшина сразу же снимал их с довольствия. Здесь у них и начиналась сложная арифметика. Сколько человек стояло на довольствии утром, на завтраке, сколько осталось после боя или перестрелки? Всё надо было точно, до человека и до грамма рассчитать. Были и ошибки, но помогала и специальная на этот счёт инструкция. Обед, согласно документу, начинали готовить с утра, когда в атаку еще не шли, или только-только она началась, а потому и закладку делали по полной численности роты. А уж кто вернулся, тем всё и доставалось. За это никто никогда не отчитывал и не спрашивал. Конечно, не докладывали, был грех, чего уж таить, ведь все и всё понимали – война!
Серёдкина и ротного старшину красноармейцы уважали, знали, что не обворуют, ни своих, ни чужих. А что оставалось после боёв и потерь, всегда разделят, всегда добавка будет. А старшина умел и вертеться, где что-то на что-то обменяет, но не себе в карман, в котёл добавлял, а потому авторитетом и пользовался, уважали его мужики сильно!
Серёдкин поваром стал лишь на фронте. Да и попал в повара случайно. Перед самым прибытием серьёзно потянул ногу и по прибытии в роту ходить мог с трудом. Командир роты, осмотрев вновь прибывших, сразу же направил его на кухню, где кашеварил старый солдат-доброволец, которого должны были через десять дней демобилизовать по возрасту. За это время Серёдкин и научился кашеварной премудрости. А в мирное время он был экспедитором заготконторы и вполне довольный своей специальностью. На семью хватало, не жировали, но и жили не бедно.
Проехав лесом, свернул на дорогу, тянувшуюся вдоль реки, а слева вдоль неё – стройный сосновый лес. Сосновый бор был редкий, характерный для этих мест, и просматривался глубоко. Серёдкину очень нравился этот окрест. Берег значительно выше реки и противоположного берега, за которым простиралось огромное пшеничное поле желто-золотистого цвета. Между дорогой и рекой ни леса, ни подлеска, лишь одинокие кустики, да и те невысокие. От жары спасал только ветер, обдувая и его и лошадь, что постоянно обмахивала себя хвостом, отгоняя слепней и назойливых мух.
Дорога стала спускаться к реке и вела к новому бревенчатому мосту, скорее всего построенному перед самой войной. Повозка подъехала почти к реке, но проехала мимо моста, затем вновь выехала на дорогу и опять пошла верхом, выйдя на высокий берег.
«И чо мост не взорвали? И охраны нет. Видать не будут сдавать позицию, – подумал Серёдкин, – а могли бы и поставить здесь кого, на всякий случай. Ну, ладно, не моё это дело. Командиры знают, им виднее».
Дорога вывела прямо к селу, в котором и стояла его рота. Окликнул часовой.
– Ты ещё пароль у меня спроси, – шутливо отозвался повар.
– И спрошу, коль надо, – окая, ответил часовой и заинтересованно спросил, – Иван, ты чего привёз-то? Чем нас кормить-то станешь?
– Кашей пшенной, соскучились, небось по ней, – с усмешкой ответил он, – но-о-о! Давай веселее, Маня, приехали уж почитай, – с теплотой в голосе прикрикнул он на лошадь. Та в ответ фыркнула, мотнула головой, немного ускорив шаг.
Подъехали к дому, где расположился ротный старшина с довольно богатым, собранным им ротным скарбом, доложил ему, сдал накладные, о споре со складским старшиной решил не рассказывать.
– Давай развёртывай своё хозяйство и готовь ужин. То, что завтра утром атака, знаешь?
– Знаю, – тяжело вздохнув, ответил Иван, – в такое время у меня всегда такая тоска, так сердце щемит, товарищ старшина, – он всегда обращался к старшине только по званию, хотя и был младше всего лишь лет на пять, но соблюдал субординацию. – Вот я сегодня вечером, да завтра утром каждого накормлю, в глаза посмотрю, може и словечком перебросимся, може и пошутим, а завтра этого человечка уж и на белом свете не будет. Эх–ма, судьба солдатская, как неведома она нам! – тяжело вздохнул Серёдкин и не дожидаясь ответных слов старшины, направился к своей кухне, где его помощник, недавно призванный и почти мальчишка, уж наколол дров, разжег огонь и натаскал воды.
Ужин прошел вовремя, выдал добавку тем, кто попросил, а таких нашлось всего лишь двое. Иван знал, что к вечеру у многих аппетита не было и на ужин они не придут. Солдаты думали о своей завтрашней судьбе, кто-то писал письма, возможно предполагая, что оно может быть и последним.
Кто из них останется в живых, а кто нет? Этого не знал никто. Тяжелые это были мысли, что были у всех, довлели каждого. Некоторые, правда, пытались шутить, смеяться, но получалось это часто как-то нелепо и не совсем уместно.
В два часа ночи Серёдкина разбудили, хотя он уже и не спал, а дремал. Привык к тому, что будят рано, чтоб успел сделать всё что нужно. И в эту ночь всё было также, как и всегда.
Завтрак был готов вовремя, за два часа до атаки. Но на завтрак пришло не более половины. Серёдкин знал и это, как, впрочем, и тот треклятый складской старшина, что не хотел доложить продукты по норме, в особенности тушенку. Серёдкин сам отложил немного её для тех, кто вернётся из боя. Пройдет время, все успокоятся, отдохнут, умоются, и тогда появится аппетит. Силы-то вымотаны, есть захотят. Это Серёдкин знал по своему опыту. Вот он их и накормит, да ещё в щи грибков подбросит, что всегда собирал в лесу. Наваристо получалось, вкусно и сытно.
Завтрак закончился. Красноармейцы рассредоточились по траншее и каждый сам внутренне настраивался и готовился к атаке.
Иван стал собираться, ему нужно было и кухню, и лошадь спрятать в безопасном месте, чтобы там начать готовить обед. И тут он увидел, что в его сторону на груженой чем-то повозке быстро едет ротный старшина и ещё не доехав, начавший ему что-то издали кричать. Серёдкин не расслышал, замер, ожидая старшину. Подъехав, тот спрыгнул с повозки и устало опершись на неё, тяжело выговорил:
– Иван! Лошадь и кухню схоронишь, обед приготовишь вовремя, один справишься, – утвердительно произнёс старшина, сделав глубокий вдох-выдох, и кивнув в сторону молоденького красноармейца, смотревшего на него, продолжил, – а своего помощника отдаёшь мне. Ротный весь хозвзвод отправляет на передовую, опасается, что немцы могут с фланга зайти. Говорит, там для немцев условия есть. Мою лошадь со скарбом также схорони. Здесь ценнейший инструмент, я его долго собирал. А на войне, сам знаешь, инструмент первейшее дело. Здесь есть такой, что и в дивизии не сыщешь.
С этими словами старшина откинул брезент и показ то, что было сложено на повозке.
– Во, видал, – гордо произнёс он, показывая глазами на содержимое повозки. – Береги, Иван!
Серёдкин с интересом и любопытством стал рассматривать инструмент, разложенный, в том числе, и по ящичкам.
– А это что за кувалда, ценность что ли, – не сдерживая усмешку, поинтересовался Иван, показывая на довольно большую кувалду с длинной металлической рукояткой.
Старшина гордо приосанился:
– Кувалда! Сам ты кувалда, это инструмент и цены ему нет. И называется он мокер. Им корабелы пользовались при строительстве кораблей. Знаешь какой силы удар, не то что быка, слона убить можно!
Серёдкин стал рассматривать мокер, приподнял его, – тяжёл.
– В этой, как ты говоришь, кувалде, всё просчитано. Даже угол между кувалдой и рукоятью, и длина самой рукояти. Немного изменишь и удар не тот, да ещё и по рукам отдаст. Так что береги! – старшина поднял указательный палец. – Всё, Иван, давай, действуй.
– Удачи, вам, товарищ старшина, – искренне пожелал Серёдкин, – буду вас ждать целым и здоровым.
Старшина бросил быстрый взгляд на Ивана, кивнул, и глубоко и тяжело вздохнув, быстрым шагом направился к своему взводу.
Помощник повара, молоденький низкорослый красноармеец, ещё только месяц назад начавший служить, кивком, суетливо, попрощавшись с Серёдкиным, побежал следом за старшиной, таща на себе длинную винтовку, придерживая её обеими руками.
– Эх, как жалко парнишку-то, – сам себе тихо сказал Серёдкин, уже привыкший к этому щупленькому, еще нескладному юноше, – ну, может бог и сохранит его. Э-эх, когда же это кончится?
Серёдкин свёз всё свое хозяйство в определённое ему место старшиной ещё накануне возможной атаки. Оно было удобно со всех сторон. Уже заранее хозвзводники принесли дрова, оставалось лишь их наколоть. Вода была рядом, в маленьком ручье, вытекавшим из-под земли, совсем недалеко. Санинструктор, как только стали на этом месте, воду проверила и разрешила пользоваться ею для приготовления пищи.
Иван привязал на длинной верёвке к дереву лошадь, чтобы она могла свободно пастись, да и на виду была. Коня старшины несколько в стороне. Немного отдохнув начал готовиться к обеду. Послышались первые пулемётные выстрелы, затем редкие ружейные, наконец, послышалось громогласное «ура».
«Пошли в атаку ребята, эх-эх, как-то вам сейчас, милые вы мои! Уж простите, что я здесь. Для вас сейчас бесполезный я совсем, только молиться за вас и могу!» – с этой мыслью он выложил на огромную разделочную доску продукты и начал шинковать капусту с силой и злобой ударяя ножом.
Через какое-то время и ружейно-пулеметная стрельба стихла, не было слышно и других характерных для атаки звуков. Иван прислушался, но, не отвлекаясь от своей работы. Вскоре опять затрещали пулемёты, раздались автоматные и винтовочные выстрелы. Опять он услышал крик «ура». «Опять пошли, бедняги, и сколько ж вас уже осталось?» – опять промелькнула тяжелая и горькая мысль.
Вновь наступила тишина. Серёдкин уже почти всё сделал, осталось лишь развести полный огонь в маленькой топке, да ждать, когда всё это закончится. Он спрыгнул с кухни на землю и отошёл в тень. Всё-таки замотался немного, да и один, подустал. Присел около кустов, облокотился о ствол сосны, расслабился. Работы предстояло много, надо было ещё и дров наколоть.
Шум двигателя он услышал почти сразу, как только присел. Гул был не надрывный, ровный. «Видимо, трактор обещанную пушку тянет, – подумал Серёдкин, – поздно только. Толку от неё, когда уж бой начался. Надо было до того, чтоб постреляла по немцам-то!»
Иван прислушался, шум двигателя показался ему странным и незнакомым. «Трактор наш не так работает, тише, не та мощность, а здесь чувствуется мощь, да и звук какой-то не такой, – и вдруг мелькнула страшная мысль, – а если это немцы? Танк немецкий, да в наш тыл идёт!»
Серёдкин вскочил и низко пригнувшись, побежал на звук двигателя, петляя меж деревьев и прячась за кустами. Танк с крестом на башне полз медленно, старательно объезжая деревья, не ломая их, ехал осторожно, как крался. Иван опешил и довольно долго следил за немецким танком. Ему вспомнился бой начала июля.
Тогда на позиции его роты прямо в тыл неожиданно выехал немецкий танк и начал давить гусеницами красноармейцев, растерявшихся от неожиданности и не успевших ни отступить, не спрятаться. Танк, в конце концов, подбили, и он долго стоял полуперевёрнутым, опершись на одну гусеницу, и два немецких трупа лежали на его броне, остальные, видимо, сгорели внутри. Иван тогда увидел то, что навсегда осталось у него страшной чудовищной памятью: разорванная человеческая плоть и кости, перемешанные с землей, с камнями, с брёвнами, со сломанным оружием. Иван упал на землю, его тогда вытошнило!
Это воспоминание мгновенно и острой царапающей болью пролетело в голове. Иван отряхнулся от охватившего его оцепенения, вскочил, и низко сгибаясь, чтобы его не заметили, побежал к кухне. Он был растерян и испуган, не знал, что ему делать, как поступить? Спасаться, где прятаться? Что ж он один может сделать против такой громадины? Рядом никого, ни командира, что отдаст приказ, ни одного человека, никого кто бы поддержал, посоветовал, подсказал. Он сам должен был принять решение, сделать свой выбор, к тому же и картина июльского боя не выходила у него из головы, и он уже «видел» и себя на месте тех, кого тогда раздавил или разорвал танк.
Подбежав к кухне, Серёдкин дрожащими руками, ломая ногти, отвязал свою лошадь, откинул верёвку в сторону и, хотел было прыгнуть на неё, но потом сильно оттолкнул и крикнул:
– Иди, Маня, иди, давай отсюда! Иди! Спасайся!
Лошадь сделала пару шагов и остановилась, непонимающе глядя на своего хозяина большими и добрыми глазами. Иван досадно махнул рукой и машинально бросился искать винтовку. Найдя её, взял в руки и посмотрел на неё. «И что ж это я с ней, против танка? – рассудил он и спрятался за высокий куст, – пережду как-нибудь, авось пронесёт».
Танк выехал на полянку и остановился. Через несколько секунд медленно и осторожно открылся люк. Показалась голова в шлеме, покрутилась. Медленно и осторожно начал вылезать танкист. Увидев кухню, что-то сказал своим. Изнутри протянули металлический котелок и ложку. Танкист, осмелев и посмеиваясь, вылез из башни и спрыгнув с танка, направился к кухне, быстро на неё взобрался и начал неумело открывать крышку котла.
В это мгновение перед глазами Серёдкина возникла картина того, как этот танк, его траки и этот смеющийся танкист давят ребят его роты, старшину, его помощника, совсем мальчишку и он, подброшенный какой-то внутренней силой, неожиданно для себя вскочил, схватил винтовку наперевес, и не своим голосом оглушительно заорал: «Ура-а-а! Окружай, бей их!» и бросился на немца. Тот от неожиданности уронил котелок, отшвырнул ложку, кубарем скатившись с кухни, стремительно бросился к танку и моментально исчез в его чреве.
Иван быстро вспрыгнул на броню танка, при этом успев схватить мокер. Стоявшая вертикально на повозке длинная металлическая ручка которого и бросилась ему в глаза. Он начал кричать: «хенде хох», «сдавайся», «окружай», одновременно размахнувшись, что есть силы, ударил мокером по башне танка. Серёдкин почувствовал, как содрогнулась башня танка от мощного удара, словно от прямого попадания снаряда.
Танк не двигался, двигатель работал также ровно, но через какое-то время башня стала медленно разворачиваться. Видимо немцы хотели оценить обстановку и узнать, сколько же здесь русских и кто по ним «стреляет»? И для острастки из пулемёта выпустили очередь. Иван не растерялся, подскочил к пулемётному стволу и с силой ударил мокером по стволу пулемёта. Пулемёт замолчал. Немного изогнувшийся ствол заклинил пули! Но башня продолжала медленно поворачиваться. Серёдкин бросил мокер, увидев рядом валявшийся около танка свой топор, спрыгнул, схватил его, изловчился и в мгновение вновь взобрался на танк. Выбрал момент и вогнал полотно топора между башней и станиной. Движение башни замедлилось, она стала издавать скрежет, затем остановилась, дёрнулась было в обратном направлении, но только механизм гудел, а башня не шелохнулась, затянув под себя почти всё лезвие топора почти до обуха.
Уже немного успокоившись, начиная понимать, что «его взяла», Иван спрыгнул с танка, схватил брезент, которым был укрыт хлеб и набросил его на смотровые щели. Вновь взобравшись на танк, схватил мокер и со всего размаха принялся бить по башне. От каждого удара танк содрогался, словно от попадания снаряда. Иван вновь начал кричать «хенде хох», слова, как говорил политрук роты, «которые должен знать в совершенстве каждый красноармеец». Других немецких слов Иван и не знал, но оказалось, что и этого достаточно. Люк начал медленно открываться, появились две поднятые вверх руки. Красноармеец, уже приготовив верёвки, ловко накинул на них петлю и крепко связав, потащил немца наружу, затем столкнул с танка и указал ему на дерево.
Иван уже сам смог полностью открыть люк и уверенно и грозно крикнул: «хенде хох!» Показались ещё две поднятые руки, и Иван сделал те же действия и второго немца направил к дереву. Третий немец руки столь высоко не поднял, и старался как можно больше вылезти сам. Иван, заподозрив неладное, накинул немцу на шею ремень от винтовки и потянул. Немец закашлялся, потом захрипел и успокоился. Иван также довольно быстро и сноровисто его связал. С четвертым немцем не было никаких проблем, тот послушно всё выполнил и направился к своим товарищам.
Удивление было на лицах немецких танкистов, когда они поняли, что против них лишь один красноармеец, да ещё, судя по наличию кухни, всего лишь повар. Досада явно проявилась на их лице. Серёдкин заметил это и решил подстраховаться. Взял длинную веревку, поставив немцев вокруг сосны и лицом к дереву, и накинув второй её конец на шею лощади, что подошла к нему, несколько раз обошел вокруг сосны, накрепко привязав к нему пленных. И когда они решили было сделать попытку освободиться, он лишь позвал лошадь и та, сделав пару шагов, затянула веревку ещё туже.
Иван уселся на танк, положил на колени винтовку. Нервное напряжение постепенно стало уходить, но пришла дрожь и в руках, и в коленках. Он обернулся на танк и увидел то, на что не обращал внимание. На башне танка было несколько довольно серьёзных вмятин на броне. «Да-а, – подумал он и улыбнулся, – великий инструмент!» С этой мыслью успокоился и почувствовал себя уверенно, посмотрел с превосходством на немцев.
Проверив надёжность затянутой верёвки, отошёл к кухне.
Серёдкину предстояло ещё выполнить немало и своей работы. Судя по тишине бой закончился и ему вскоре предстояло кормить однополчан.
Сноровисто принялся за работу и когда вернулись заморившиеся, грязные и в крови красноармейцы, их ждал не только обед. Уставшие бойцы и не заметили сразу даже и танк! Какие-то секунды они вели себя так, словно его здесь и не было, так они были напряжены. Они его просто не видели, не видели потому, что его здесь не могло быть. Лишь потом, сначала один, потом второй и наконец, все остальные молча уставились на танк с крестом на борту:
– Иван, – удивлённо произнёс долговязый красноармеец, пытавшийся было снят с себя грязную, рваную, всю в крови, гимнастёрку, указывая на танк указательным пальцем, – а это что такое. Вань, откуда это здесь!?
Подошедшие бойцы ошарашено уставились на танк, ничего не понимая. Молчаливый вопрос повис в воздухе.
– Ребята, потом расскажу, вы мне ответьте, а мой-то жив, мальчишечка? Старшина как?
Кто-то устало ответил:
– Живы оба, старшину только слегка поцарапало. Но мы его быстренько уже сразу в медсанбат наладили. А малец твой на ручей пошел умываться. Храбрец!
– Старшину уже перевязали, всё в порядке. Вернётся скоро наш старшина, –добавил другой.
– Ну, и, слава богу, не зря значит. Давайте умывайтесь, а то каша да щи стынут.
– Так, а это откудава здесь, – спросил молодой и рослый красноармеец. Все ждали ответа.
Серёдкин заулыбался:
– У меня для вас ещё и десерт есть! Вон у сосны четыре фрица привязаны, – и уже со смехом произнёс, – Маня их охраняет!
Взгляды красноармейцев устремились на немцев, затем опять на повара.
Красноармейцы не успели ещё осознать сказанное и увиденное, как появился ротный, прихрамывая, грязный, взъерошенный, на лице кровь, правый рукав гимнастёрки оторван, штанина на левой ноге разорвана, видно как сочится кровь из раны, но, заметив танк и немцев, растерянно остановился и не скрывая удивления, спросил:
– Серёдкин, а это что такое, – кивнув в сторону немцев и танка, – откуда они тут взялись, а?
– Так, товарищ старший лейтенант, они, – не пытаясь спрятать улыбку и наливая щи в котелок, Иван ответил, – сами приехали!
– Оголодали на фюрерских-то харчах, – со смехом отреагировал кто-то, – жрать захотели, вот и приехали! Иван дай им каши-то, а то напугал их насмерть!
Все громко засмеялись, тяжесть и напряжение прошедшего боя стала уходить.
Смеялись все, кроме ротного. Тот стоял молча и о чём-то думал, а потом негромко произнёс:
– Так это что получается, они должны были зайти к нам с фланга, разутюжить хозвзвод, а затем и всю роту? С фланга-то, считай, всех бы нас закопали! Серёдкин, так это что ж ты сделал, а? Спас нас всех!?
После этих слов ротного все замолчали и глядели на Серёдкина. Тот застыл, держа в руках половник, смотрел на своих сослуживцев, переводя взгляд с одного на другого, на ротного.
– Тогда получается, – продолжил ротный, – что и бой мы выиграли, и задачу командира дивизии выполнили только лишь благодаря тебе?!
Бойцы роты стояли молча, внимательно и с удивлением глядя на своего повара сделавшего то, на что не каждый из них был способен.
К вечеру в роту приехал комиссар полка, батальонный особист с конвоирами, да лейтенант-механик в замасленном комбинезоне.
Особист быстро разобрался с пленными и посадил их в кузов полуторки, лейтенант недолго повозился внутри танка, завёл его, повертел стволом и башней, топор уже вытащили, правда, с большим трудом, потом доложил комиссару, что танк вполне можно использовать и при обороне, и при наступлении.
Серёдкин вместе с ротным стояли немного поодаль, внимательно наблюдая за происходящим.
– Ну, что ж, Серёдкин, – обратился с улыбкой комиссар полка, – делай дырочку, самую высокую награду заслужил, благодарю от лица командования. Командир корпуса, как минимум, лично будет награду вручать, так что давай, служи дальше, …а крест на танке замажьте, – повернув голову в сторону ротного, бросил фразу комиссар, затем, похлопав Серёдкина по плечу, легкой и молодцеватой походкой направился к ожидавшему его автомобилю.
Спасибо, что вы прочли материал, отметили его лайком, смайликом и высказались в комментарии.
Дабы не демонстрировать своё бескультурье и невоспитанность, просьба в комментариях не «тыкать», не оскорблять, не использовать нецензурную и скабрезную лексику. Подобные комментарии будут удаляться без предупреждений, а в отдельных случаях и блокироваться.
Всего вам доброго, как и вашим близким.
Уважаемые читатели, если вы хотите рекламировать здесь свой или чей-то канал, то просьба, сначала согласовывать этот вопрос, как принято среди большинства авторов на Дзене. В противном случае комментарий будет удаляться.
При копировании материала просьба указывать название канала и его адрес. Надеюсь на ваше понимание.