Предлагаемый вниманию читателя проект не является систематическим изложением или, тем более, курсом русской истории. Это именно хроника или, точнее, хроники – авторский взгляд на события того или иного года. Причем автор сам выбирал то событие или те события, которые казались ему интересными или значимыми: иногда – не самые заметные на первый взгляд; иногда – очень заметные и, в полном смысле этого слова, определяющие общее направление истории страны и народа.
Текст: Алексей Карпов, фото: Александр Бурый, а также предоставлены автором
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» №1–12 за 2024 год и №1–3 за 2025 год.
ГОД 1015-Й (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Между тем Ярослав по-прежнему пребывал в Новгороде, собирая войско и улаживая конфликт с новгородским вечем. По свидетельству Новгородской летописи, ко времени наступления на Киев он располагал войском в 4 тысячи человек: «Варягов была тысяча, а новгородцев три тысячи» (эта цифра представляется более правдоподобной, нежели 40 тысяч, названная в «Повести временных лет»).
Как видим, скандинавские наемники пребывали в явном меньшинстве. Но зато они имели славу лучших воителей Европы, перед которыми трепетали и Восток, и Запад тогдашнего мира. И Ярослав, готовясь к войне, по-прежнему делал на них ставку.
Надо сказать, что обстановка, складывавшаяся в Скандинавских странах, во многом благоприятствовала ему. В начале XI века Скандинавия переживала бурный процесс образования национальных государств, а этот период в истории любой страны чреват острыми столкновениями противоборствующих сторон. Укрепление центральной власти всегда приходится не по нутру тем из местных вождей, кто привык действовать на свой страх и риск, не желая подчиняться кому бы то ни было. Что уж говорить о Скандинавии, где всякий взрослый мужчина был прирожденным воином и где вековые традиции дальних заморских походов взрастили немало отважных вождей, кичившихся званием ярла или конунга!
Швецией в то время круто заправлял Олав Шётконунг, объединивший страну и подчинивший своей власти более мелких правителей. В Норвегии же как раз в 1015 году развернулась кровопролитная внутренняя война, которая привела к установлению жесткого единовластия конунга Олава Харальдссона (известного также под именем Олава Толстого, впоследствии получившего имя Олава Святого и канонизированного Западной церковью). Эта война привела к массовому оттоку из страны вооруженных людей. Многие из них устремились на Русь.
3 апреля 1015 года у мыса Несьяр произошло морское сражение между конунгом Олавом и прежним правителем, ярлом Свейном Хаконарсоном. Ярл Свейн потерпел сокрушительное поражение и вынужден был бежать из страны.
Из «Легендарной саги об Олаве Святом»:
«…И осенью он (Свейн. – Прим. авт.) уже был на востоке в Кирьялаланде (Карелии. – Прим. авт.), отправился [он] тогда вверх в Гардарики (на Русь. – Прим. авт.), опустошая страну. Заболел он там и умер там осенью». (Перевод Т.Н. Джаксон)
Зная политическую ситуацию на Руси осенью 1015 года, трудно удержаться от предположения, что Свейн и его воины решили воспользоваться внутренними раздорами между русскими князьями. Удар скандинавской дружины должен был прийтись по северо-западным областям Новгородской земли, прежде всего по Ладоге, а это, в свою очередь, не могло не вызвать ответных действий со стороны Ярослава. Вполне возможно, что именно вторжение скандинавов объясняет промедление новгородского князя в войне с братом: волей-неволей ему приходилось думать о защите северных рубежей своего княжества.
Набег норманнов на Русь закончился бесславно для их предводителя. Последующие же беглецы из Норвегии действовали на Руси уже по-другому, найдя гораздо более выгодным для себя не участие в разбойничьих набегах на те или иные пограничные русские крепости, а поступление на службу к одному из русских князей – участников междоусобной войны. И надо ли говорить, что первым из князей, кому они могли предложить свои услуги, был Ярослав Новгородский.
Сохранился уникальный рассказ о приключениях на Руси одного такого отряда. Рассказ этот читается в так называемой «Пряди» (саге) об Эймунде Хрингссоне.
Вернувшись в Норвегию из заморского похода, рассказывает сага, Эймунд узнал об изменениях, которые произошли там после прихода к власти Олава Харальдссона. Последний «покорил себе всю страну и истребил в ней всех областных конунгов». Среди жертв политики Олава оказались отец и братья Эймунда. Эймунд вместе со своим родичем и побратимом Рагнаром собрал тинг (собрание свободных людей), на котором было принято решение покинуть страну.
«Эймунд сказал: «Если вы хотите поступить по-моему, то я скажу вам… что я задумал. Я слышал о смерти Вальдимара конунга с востока из Гардарики, и эти владения держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи. Он наделил их не совсем поровну – одному теперь досталось больше, чем тем двум. И зовется Бурицлав тот, который получил бóльшую долю отцовского наследия, и он – старший из них (очевидно, имеется в виду князь Святополк Окаянный. –Прим. авт.). Другого зовут Ярицлейв, а третьего Вартилав (Брячислав Изяславич, внук Владимира. – Прим. авт.). Бурицлав держит Кэнугард (Киев. – Прим. авт.), а это – лучшее княжество во всем Гардарики. Ярицлейв держит Хольмгард (Новгород. – Прим. авт.), а третий – Палтескью (Полоцк. –Прим. авт.) и всю область, что сюда принадлежит. Теперь у них разлад из-за владений, и всех более недоволен тот, чья доля по разделу больше и лучше: он видит урон своей власти в том, что его владения меньше отцовских, и считает, что он потому ниже своих предков. И пришло мне теперь на мысль, если вы согласны, отправиться туда и побывать у каждого из этих конунгов, а больше у тех, которые хотят держать свои владения и довольствоваться тем, чем наделил их отец». (Перевод Е.А. Рыдзевской)
Люди, бывшие на тинге, согласились с этим предложением. Так отряд Эймунда и Рагнара оказался в Новгороде при дворе князя Ярослава. Источники не позволяют определить точное время их появления здесь; во всяком случае, это произошло не ранее лета 1016 года. Для нас, однако, не столь важно, был или не был Эймунд в числе тех наемников-скандинавов, которые приняли участие уже в первом походе Ярослава на Киев. Сага сохранила уникальные сведения о том, как и на каких условиях русские князья нанимали варяжскую дружину, а эти условия были одинаковыми для всех северных отрядов.
Ярослав с готовностью согласился принять отряд Эймунда в свое войско:
«Нам очень нужна от вас помощь и совет, потому что вы, норманны, – мудрые мужи и храбрые. Но я не знаю, сколько вы просите наших денег за вашу службу».
Эймунд отвечает: «Прежде всего ты должен дать нам дом и всей нашей дружине и сделать так, чтобы у нас не было недостатка ни в каких ваших лучших припасах, какие нам нужны… (Ярослав согласился на это. – Прим. авт.) Тогда ты будешь иметь право на эту дружину, чтобы быть вождем ее и чтобы она была впереди в твоем войске и княжестве. С этим ты должен платить каждому нашему воину эйрир серебра, а каждому рулевому на корабле – еще, кроме того, половину эйрира».
Эйрир серебра в Скандинавии в XI веке равнялся 27 граммам и примерно соответствовал половине северорусской гривны. Размер платы, которую потребовал от князя Эймунд, оказывается вполне реальным. Однако Ярослав не готов выполнить требуемые условия и отвечает отказом.
Саги вообще изображают князя Ярослава чрезвычайно скупым человеком: «Конунг Ярицлейв не слыл щедрым», хотя «был хорошим правителем и властным». Споры относительно выплаты денег будут постоянно осложнять его отношения с норманнами. Но отсутствие показной щедрости не всегда характеризует правителя только с отрицательной стороны. Помимо прочего Ярослав должен был думать о соответствии платы варяжским наемникам и новгородцам, вошедшим в состав его войска. Есть основания полагать, что в ходе заключенного им соглашения с новгородцами он обещал им денежное вознаграждение не меньшее, чем пришлым варягам.
Скупость Ярослава имела и другую объективную причину. К началу XIвека Русь испытывала затруднения с монетным серебром (что объяснялось в первую очередь прекращением поступления серебряных монет из стран Арабского халифата). И хотя Новгород того времени превосходил запасами серебра прочие русские города, Ярослав попросту не имел возможности полностью расплатиться с наемниками драгоценными металлами.
Эймунд, кажется, учел это обстоятельство:
«…Мы будем брать (причитающуюся нам сумму. – Прим. авт.) бобрами и соболями и другими вещами, которые легко добыть в вашей стране, и будем мерить это мы, а не наши воины. И если будет какая-нибудь военная добыча, вы нам выплатите эти деньги, а если мы будем сидеть спокойно, то наша доля станет меньше».
Такое предложение вполне устроило новгородского князя, и договор был заключен на двенадцать месяцев. Срок договора, разумеется, не случаен. Он объяснялся сезонностью плаваний по Балтийскому морю: только летом и в первой половине осени скандинавы могли уплыть из страны и наняться на службу к другому правителю или вернуться на родину. Да и Ярослав, по-видимому, не хотел брать на себя слишком большие обязательства. Через год ему предстояло самому решать, нуждается ли он еще в помощи варягов или в состоянии обойтись собственными силами. А это зависело от результатов его борьбы с братом.
Но и Святополк готовился к войне. И тоже сумел найти могущественных союзников – печенегов.
ГОД 1016-Й
Из «Повести временных лет»:
«…Собрал Ярослав варягов тысячу, а прочих воинов 40 тысяч (в Новгородской летописи, напомню, 3 тысячи. –Прим. авт.), и пошел на Святополка, призвав Бога, сказал:
– Не я начал избивать братию, но он! Да будет Бог мстителем за кровь братии моей!..
…Услышал же Святополк, что идет Ярослав, собрал без числа воинов, русь и печенегов, и выступил против него к Любечу – по ту сторону Днепра, а Ярослав – по эту.
…В лето 1016. Пришел Ярослав на Святополка. И встали по обе стороны Днепра, и не смели ни эти на тех, ни те на этих напасть. И стояли три месяца друг против друга…»
По летописи, почти всю осень войска Ярослава и Святополка простояли в бездействии, ограничиваясь лишь перестрелками и легкими стычками отдельных отрядов, переправлявшихся через Днепр выше и ниже Любеча. По-видимому, оба полководца всерьез опасались друг друга, а может быть, надеялись на развал противостоящей коалиции: Ярослав – на неизбежный конфликт между русским войском Святополка и печенегами, Святополк – на возобновление вражды между новгородцами и варягами.
Между тем время приближалось к зиме. Вот-вот должен был встать лед на Днепре. Наверное, Святополк ожидал морозов, чтобы по льду замерзшей реки двинуться на новгородско-варяжскую дружину и смять ее. На его стороне помимо численного превосходства было еще одно важное преимущество: военные действия проходили на подвластной ему территории, а значит, он мог беспрепятственно пополнять свое войско людьми и припасами.
В русских летописях сохранились два ярких описания Любечской битвы. Одно из них принадлежит киевскому летописцу, автору «Повести временных лет», другое – новгородцу, составителю Новгородской Первой летописи. Два этих рассказа хорошо дополняют друг друга.
Из «Повести временных лет»:
«…И начал воевода Святополков, разъезжая вдоль берега, укорять новгородцев, говоря: «Что пришли с хромцом этим? Эй вы, плотники, вот приставим вас хоромы рубить нам!»
Услыхав это, новгородцы сказали Ярославу так: «Завтра переправимся к ним; если кто не пойдет с нами, сами ударим по нему!»
Были уже заморозки. Святополк расположился между двумя озерами и всю ночь пил со своей дружиной. Ярослав же, исполчив дружину свою, переправился на рассвете. И, высадившись на берег, оттолкнули ладьи от берега. И двинулись друг против друга, и схватились на месте. Была злая сеча, и нельзя было печенегам из-за озера помочь. И прижали Святополка с дружиной к озеру, и вступили [они] на лед, и обломился лед под ними. И стал одолевать Ярослав. Святополк же бежал в Польшу. Ярослав же сел в Киеве на столе отцовом и дедовом…»
Из Новгородской Первой летописи младшего извода:
«… И начал Днепр замерзать. А был у Святополка муж в приязни (приятельстве. – Прим. авт.) к Ярославу, и послал к нему Ярослав отрока своего ночью, спрашивая: «Что ты велишь делать: меду мало варено, а дружины много?» И отвечал тот муж: «Так скажи Ярославу: если меду мало, а дружины много, то к вечеру дать». И уразумел Ярослав, что ночью велит биться.
И вскоре, тем же вечером, переправился Ярослав на эту сторону Днепра, и оттолкнули (новгородцы. – Прим. авт.) ладьи от берега; и той [же] ночью вступили в битву. И сказал Ярослав дружине: «Повяжите себе в знак отличия головы убрусом (то есть платком, начельной повязкой. –Прим. авт.)».
И была жестокая битва, так что, за руки хватаясь, рубились, и по удолиям (низинам. – Прим. авт.) кровь текла. И многие правоверные видели ангелов Божиих, помогающих Ярославу. И до рассвета победили Святополка. И бежал Святополк…»
Возможно, некоторые сведения о разгроме Святополкова войска под Любечем отразились и в скандинавской «Пряди об Эймунде». Сага рассказывает о том, что Ярослав предпринял обходной маневр: скандинавы отвели свои корабли вверх по реке, скрытно переправились на другой берег и обошли лагерь Святополка. Инициатива этого маневра, что естественно для саги, приписана Эймунду:
«Мы пойдем отсюда с нашей дружиной и зайдем им в тыл, а шатры пусть стоят пустыми; вы же с вашей дружиной как можно скорее готовьтесь к бою». Так и было сделано; затрубили к бою, подняли знамена, и обе стороны начали готовиться к битве. Полки сошлись, и начался самый жестокий бой, и вскоре пало много людей. Эймунд и Рагнар предприняли сильный натиск на Бурицлава (здесь: Святополка. – Прим. авт.) и напали на него в открытый щит. Был тогда жесточайший бой, и много людей погибло, и после этого был прорван строй Бурицлава, и люди его побежали…» (Перевод Е.А. Рыдзевской)
Так новгородский князь в первый раз овладел стольным Киевом, «матерью городам русским». Правда, не очень надолго.
ГОД 1017-Й
Из «Повести временных лет»:
«Ярослав вошел в Киев, и погорели церкви».
Стал ли пожар в Киеве следствием жестокости Ярослава? Думаю, оснований считать так у нас нет. Немецкий хронист Титмар Мерзебургский (а он основывался на информации людей, побывавших в Киеве) говорил о каком-то «несчастном случае», происшедшем в стольном городе Руси. А мы хорошо знаем, сколь бесчисленное множество пожаров в средневековых деревянных русских городах было вызвано именно неосторожным обращением с огнем!
Тем более что никакого сопротивления Ярославу киевляне, кажется, не оказали. Святополк так стремительно бежал от Любеча, что не успел не только укрепить Киев, но и вывезти из него свою семью. Супруга туровского князя на время оказалась в руках киевлян. Наверное, те имели возможность отправить ее восвояси, к отцу и мужу, но предпочли не ссориться с Ярославом и выдали ему княгиню. Так Болеславна во второй раз оказалась в русском плену.
Но удержать Киев в своих руках было немногим проще, чем занять его. Ярославу приходилось думать о возможном отражении врага сразу на нескольких направлениях. Его западным границам угрожал тесть Святополка, польский князь Болеслав. С юга же Киев подвергся нападению печенегов – давних противников Руси и недавних союзников Болеслава, а теперь уже и Святополка.
Из Софийской Первой летописи (XVвек):
«Пришли печенеги к Киеву, и сразились у Киева, и едва к вечеру одолел Ярослав печенегов, и бежали посрамлены».
И это все, что сообщает летопись об очередном нашествии печенегов. Насколько масштабным оно было, неизвестно. Но Ярослав справился с ним.
Наступательными поначалу были его действия и на западе.
Из Новгородской Первой летописи старшего извода:
«В лето 1017. Ярослав ходил к Берестью…»
Поход этот стал частью большой европейской войны. О ней надо сказать несколько слов.
Новый киевский князь предпринимал отчаянные попытки найти себе союзников в Европе и создать коалицию, с помощью которой он смог бы окончательно устранить с политической сцены своего главного противника, нашедшего прибежище в Польше.
Поначалу покровитель Святополка, польский князь Болеслав, готов был даже заключить союз с Ярославом. Именно так надо понимать известие источников – как немецких, так и польских – о его сватовстве к сестре нового киевского князя – Предславе. Очевидно, Болеслав предлагал Ярославу союз на тех же условиях, на которых он прежде сотрудничал со Святополком (естественно, имея в виду возвращение домой своей дочери). Продолжавшаяся война с Германской империей делала мир на его восточных границах крайне желательным. Святополк же, бросивший свою жену в Киеве, вышел из его доверия, и Болеслав готов был пожертвовать им.
По большому счету, для Болеслава не имело значения, кто из русских князей правит в Киеве, лишь бы киевский князь был послушен его воле. При этом с «лисьим коварством» (выражение Титмара Мерзебургского) Болеслав нащупывал возможность заключения мира и династического союза и с Германской империей: примерно в то же время – в первой половине или середине 1017 года – он засылал сватов к Оде, дочери майсенского маркграфа Эккехарда в Саксонии.
Говорят: за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. Однако не всегда эта поговорка оказывается верной. Пройдет немного времени – и на супружеском ложе у Болеслава практически одновременно окажутся и немка Ода (в качестве законной супруги), и киевлянка Предслава (в качестве наложницы). Но пока что ни Ярослав, ни германский император Генрих II не приняли его предложения.
Почему Ярослав ответил польскому князю отказом? Может быть, причина крылась в нежелании самой Предславы выходить замуж за известного своим распутством Болеслава? Все-таки она оставалась любимой сестрой Ярослава, и ее воля вполне могла повлиять на его окончательный ответ. И все же более вероятно, что отказ Ярослава объяснялся в первую очередь чисто политическими соображениями. Киевский князь предпочел союзу с Болеславом союз с его злейшим в то время врагом – Генрихом II.
Не было ли это ошибкой? Трудно сказать.
О переговорах между Ярославом и Генрихом мы знаем лишь из случайной обмолвки Титмара Мерзебургского. Оказывается, в ноябре того же, 1017 года император Генрих неожиданно для всех (и для Ярослава в первую очередь) пошел на мир с Болеславом. И, уже согласившись заключить договор, получил сведения о том, что произошло чуть ранее:
«…цезарь выразил согласие (с мирными предложениями Болеслава. – Прим. авт.) и только тогда узнал, что король Руси, как обещал ему через своего посла, напал на Болеслава, но, овладев [неким] городом, ничего [более] там не добился». (Перевод А.В. Назаренко; курсив мой.)
Историки давно уже предположили, что упомянутый немецким хронистом и согласованный с немецким императором поход Ярослава на «некий город» есть не что иное, как поход к Берестью, о котором сообщает новгородский летописец. Берестье (нынешний Брест) на правом, русском берегу пограничного с Польшей Буга представлял собой западный форпост Туровского княжества Святополка. После своего бегства в Польшу Святополк, очевидно, сумел удержать этот город – может быть, с помощью дружин Болеслава. Таким образом, поход Ярослава преследовал сразу две цели: во-первых, выбить своего противника из последнего остающегося в его руках русского города, а во-вторых, нанести урон покровителю Святополка. Наверное, предполагалось, что этот поход совпадет по времени с наступлением немцев в Силезии. Однако этого как раз и не произошло.
В войне с Германией Польша оказалась приблизительно в таком же положении, в каком столетия спустя будет пребывать сама Германия, которой неоднократно приходилось воевать на два фронта – на западе и на востоке. Болеслав и стремился действовать примерно так же, как впоследствии будут действовать немецкие генералы, уповавшие на блицкриг – молниеносное выведение из войны одного из противников. Польскому князю было сделать это тем проще, что в его время войска передвигались медленно, а взаимодействие между различными армиями, разворачивавшимися на самостоятельных и удаленных друг от друга театрах военных действий, отсутствовало.
Болеславу удалось помириться с Генрихом (причем помириться с позиции силы!) еще до того, как последний сумел согласовать свои действия с Ярославом. Как полководец Болеслав, несомненно, превосходил и императора Генриха, и князя Ярослава. Недаром уже современники стали именовать его Великим и Храбрым!
Вот и на этот раз польский князь продемонстрировал блестящее полководческое дарование. Его сын Мéшко, пользуясь отсутствием в Чехии князя Олдржиха (союзника Генриха), разорил страну. А 19 сентября поляки начали наступление между реками Эльбой и Мульдой; Генрих отошел к Майсену.
Подробности о ходе польско-германской войны известны нам почти исключительно благодаря «Хронике» Титмара Мерзебургского. Он же сообщает о том, что осенью 1017 года Болеслав выступил инициатором примирения с Генрихом.
«…Тогда же через прибывшего сюда посла Болеслав обещал выдать давно находившегося у него в плену юного Людольфа (по другим источникам, кажется, неизвестного. – Прим. авт.), а за его освобождение просил отпустить своих рыцарей, задерживавшихся у нас под строгой стражей. Кроме того, он настойчиво расспрашивал императора, позволено ли ему будет прислать посла, чтобы снискать его (Генриха. – Прим. авт.) благорасположение. После того как его князья решительно поддержали все эти [предложения], цезарь выразил согласие…».
Предложенные Генриху условия были более чем выгодны для Польши и в то же время вполне приемлемы для Германии. Начались переговоры, результатом которых стало подписание 30 января 1018 года в городе Будишине (Баутцене) мира между Германской империей и Польшей.
Вероятно, к этому времени Болеслав окончательно определился в своих планах относительно Руси и вновь сделал ставку на Святополка, вознамерившись силой вернуть зятя на киевский престол. Заодно Болеславу предстояло решить важнейшую внешнеполитическую задачу, стоявшую перед Польшей еще с начала 90-х годов X века, – закрепить переход под ее власть Червенских городов, которые были присоединены к Киевскому государству Владимиром Святым около 979 года.
Болеславу удалось заручиться поддержкой германского императора. Генрих не только разорвал союзнические отношения с Ярославом, но и пообещал оказать польскому князю помощь в его походе на Русь. Он дал согласие и на брак Болеслава с упомянутой выше Одой. Брак этот был совершен с просто-таки неприличной поспешностью и при полном нарушении церковных канонов. Спустя всего четыре дня после заключения мира, 3 февраля 1018 года, Ода отбыла в Польшу, где без церковного благословения после начала Великого поста (что специально подчеркнул Титмар!) сочеталась браком с польским князем.
Генрих с легкостью пожертвовал союзом с Русью ради дружбы со вчерашним врагом. Его ждали уже иные заботы, в том числе война в Италии, где традиционным противником Германии была Византийская империя. Теперь мир на восточной границе показался Генриху выгоднее, нежели дальнейшее продолжение войны. Конечно, подобное поведение можно было бы назвать предательским по отношению к Ярославу, но в истории дипломатии оно настолько обыденно и заурядно, что бросаться такими громкими обвинениями даже как-то неловко.