На улице моросил дождь. Такой, который не льёт, а будто висит в воздухе — мелкий, ледяной, въедливый. Октябрь был суров. Ветер тянул с набережной, и окна дрожали, как простуженные.
В квартире пахло яблоками, постиранным бельём и чем-то мучным — она пекла шарлотку утром, поставила половину в холодильник, вторую половину оставила на столе. Он не ел.
— Долго ещё собираться будешь? — спросила она из коридора.
— Я ищу зарядку от телефона, — ответил он из спальни. Глухо, будто говорил не ей, а в подушку.
Звали его Игорь. Тридцать семь. Преподавал архитектуру в институте, был хорошим специалистом, его приглашали на крупные проекты. Носил очки, которые всё время сползали на переносицу, и дурацкие зелёные носки с утятами — подарок студентов. Он не хотел уходить, но уходил. Он долго жил на два адреса, пока однажды в понедельник не сказал:
— Я больше так не могу.
И всё. Не было ни "прости", ни "я виноват". Просто: "не могу". И наступил развод.
Её звали Настя. Тридцать четыре. Иллюстратор. Рисовала для детских книг, иногда делала обложки для маленьких независимых издательств. Тихая, аккуратная. Любила ходить босиком по квартире, всегда мёрзла — даже летом. Когда нервничала, перебирала ложки в ящике — как будто искала правильную. Вчера ее жизнь рухнула в одночасье.
Сейчас она стояла у двери, облокотившись на стену, и слушала, как он в спальне перекладывает вещи с места на место.
— Я положила твою синюю рубашку в чемодан, — сказала она. — Ту, в которой ты всегда выступаешь на конференциях.
— Спасибо.
— Она была в химчистке. Я забрала её вчера.
Он вышел в коридор, нёс в руках свой старый рюкзак и растянутый свитер.
— Этот оставить? — спросил.
— Ты же его любишь.
— Просто он уже весь в катышках.
— Ну и что? Я их как-то срезала бритвой. Помнишь?
— Помню. Порезала себе палец тогда.
— Да. Ты смеялся.
— А ты злилась.
— Я не злилась. Мне было больно.
Он замолчал. Поставил рюкзак у двери.
— Я поеду на такси. Не хочу на метро с чемоданом.
— Правильно. А то опять поясницу защемит.
— А ты… ты чего такая спокойная?
— А как надо? Кричать? Бросаться в ноги?
— Я не знаю. Я просто думал… будет по-другому.
— Ты же уходишь не от сумасшедшей, Игорь.
— Настя…
— Что?
— Я всё равно… я тебя…
— Не надо. Не договаривай. Уже поздно.
Он отвернулся. Она прошла на кухню, открыла шкафчик, достала пачку таблеток.
— Вот, держи. У тебя гастрит, не забудь. Это новые — я купила в понедельник.
— Мне казалось, ты забыла.
— Я не забываю такие вещи.
Он взял коробку, посмотрел на неё, покрутил в руках.
— Ты заботишься обо мне, даже когда я…
— Даже когда ты уходишь к другой?
— Да.
— Потому что я тебя любила.
— А теперь?
Она посмотрела прямо в глаза.
— А теперь я люблю себя. Потихоньку начинаю.
Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов.
— Она рада?
— Не знаю. Она испугалась скорее.
— А ты?
— Я тоже.
Они стояли в прихожей. За окном всё лило и лило.
— Я могу остаться, если хочешь, — вдруг сказал он. – Будем жить в теперь уже твоей квартире, будешь возить меня на работу. Ты ведь теперь обеспеченная женщина! – Игорь пытался шутить, но в какой-то момент он захотел остаться.
Вчера после развода он оформил квартиру и новенький Субару Форестер на Настю. И часть акций. Как джентльмен. Он физически не мог смотреть в ее голубые бездонные глаза, ему было больно. Откупиться от этой боли не помог бы и автопарк. Да и такой неприспособленной Насте нужно будет как-то жить: кому нужны ее картинки…
— Нет. Понимаешь, если ты уже однажды выбрал не меня — мне этого достаточно.
— Ты сильная.
— Нет. Просто я устала быть слабой.
Он надел куртку. Натянул капюшон.
— Я поеду.
— Подожди.
Настя вдруг поднялась на цыпочки, поправила ему воротник, как делала это тысячу раз.
— Не простужайся. Пей таблетки. Не пей кофе натощак.
— Настя…
— И не звони. Хотя нет… позвони, если будет совсем плохо. Я, наверное, всё равно возьму трубку.
Он посмотрел на неё последний раз — будто пытался запомнить.
— Ты правда хорошая.
— А ты просто устал быть рядом с хорошей.
Он вышел. Дверь закрылась медленно. С глухим звуком.
Настя вздохнула и смахнула упавшую пшеничную прядь. Тишина смотрела нее со всех сторон опустевшей квартиры, особенно пристально зияла тишиной закрытая дверь.
– Что ж, ты сам так решил, – вздохнула с горькой улыбкой. Взяла телефон. Неспешно, с расстановкой нашла номер в контактах.
– Олеся, ты?
– Да, Настенька! – защебетал в трубке звонкий голосок. – Ну что, где он?
– Выехал. Можете встречать.
– Ты не жалеешь?
– Пожалела бы, если бы не видела, как он собирался. Или как я его собирала. Без меня он как без рук. – Нежное лицо исказил горький сарказм.
– Не грусти, подружка! – бодро утешил голосок в трубке. – Мы с Антоном покажем ему, как уходить от жен.
– Вы готовы?
– Спрашиваешь! Все как и договаривались. Он звонит в дверь. Я не открываю. Он ждет, звонит, затем открывает своим ключом. И видит нас с Антоном… После душерательной сцены мы провожаем его за дверь. Отрицание, гнев, уныние, отчаяние, мысли о квартире, Субару, шарлотке и твоей любви – проходит все стадии покинутого ловеласа. Если хочешь, потом скину тебе запись с камеры наблюдения.
– Не стоит, дорогая, не стоит. Я уже узнала сегодня столько о мужчинах, сколько не знала за тридцать с хвостиком. Не хочу это видеть – не хочу разочаровываться еще больше.
– О мужчинЕ! – поправил голосок. – Не твоем мужчине. У тебя есть Матвей, и теперь вы можете быть вместе. Недаром вы столько ждали. Тебе же нужен водитель Субару? – голосок хихикнул.
– Мне не нужен водитель, Олеся! – Настин голос зазвучал неожиданно холодно, металлически холодно. – Мне нужен человек, которому я могу верить.
– Хочешь, и его проверим? Слушай, а это здорово будет! – голосок зазвенел тысячей серебряных колокольчиков.
– Нет. Я больше не хочу никого проверять. И сомневаться. Я одного хочу: снова научиться верить. Понимаешь?! Я верить хочу!
Тишина теперь воцарилась и в телефоне.
– Насть, слышишь… – голос звучал растерянно. - Настенька, Настюша… Не грусти! Знаешь, я уверена: ему можно верить. И нужно. По крайней мере до тех пор, пока тебе хочется! – голос Олеси вновь стал бодро-ироническим.
– Посмотрим, дружок, посмотрим. – Настя вздохнула. На ее мягко очерченных губах снова появилась такая чуждая и не красящая улыбка. Едкая, горькая неровная.– Мне бы не хотелось и его учить, как уходить от жен.
– Настюха, ты мне не нравишься!
– Я тоже себе не нравлюсь, дружочек. Поэтому ставлю все на паузу. Пусть Матвей подождет. А я подумаю. И кажется, у Субару долго будет один водитель – я сама. Хотя... Я знаю Игоря. Он скоро позвонит.