Создатели игрового фильма «Роднина», вышедшего на киноэкраны страны в марте 2025 г., только намекнули на то, что у пары главных героев этой киноленты были великие предшественники — Людмила Белоусова и Олег Протопопов, почему-то даже не назвав их имен и фамилий.
Мы познакомим вас с непростой судьбой этого спортивного и семейного дуэта. Предлагаем вашему вниманию материал Оксаны Тонкачеевой, опубликованный в «ФиС» в 2002 г., который стал тогда откровением…
Обыкновенная в фигурном катании, но доведенная ими до совершенства парная «ласточка» несла их к вершинам олимпийского Гренобля. Зрители встали, овации заглушили музыку, когда после длительного полета «ласточка» вдруг потихоньку разделилась и партнерша стала уходить от партнера вдаль. Расстояние между ними всё увеличивалось, увеличивалось, но контур «ласточки» оставался...
Помните?.. С чего начиналось для нас фигурное катание? С Людмилы Белоусовой и Олега Протопопова. Они пленили наше воображение, заставляли стрелять лишние билетики у «Лужников», дежурить у черно-белых «Рекордов», когда по телевизору показывали парное катание.
А потом... Поистине нет пророка в своем Отечестве! Я росла в то время, когда их фамилии вслух произносить не рекомендовалось, и последнее упоминание в прессе до начала перестройки носило откровенно издевательский характер. Спустя ровно 20 лет после своей блистательной победы на Играх в Гренобле гордость 60-х оказалась «яблоком раздора» на Олимпийских играх в Калгари. Узнав о предстоящем выступлении Протопоповых в показательных выступлениях (организаторы собрали тогда всех здравствующих олимпийских чемпионов), советская делегация заявила, что на церемонию закрытия не выйдет. Тогда в «Известиях» и появилась эта самая статья, утверждающая, что изменники Родины Белоусова—Протопопов собирались устроить в Калгари политический скандал.
Наверное, поэтому даже много лет спустя после этой истории, узнав, что с ними хочет поговорить корреспондент «Известий» (я представляла тогда это издание), Олег Алексеевич и Людмила Евгеньевна не сразу дали согласие на интервью. И лишь после многочисленных попыток и всяческих рекомендаций я увидела наконец обращенные ко мне искренне-доброжелательные лица.
«Мы спокойно восприняли в свое время замену Уланова на Зайцева у Родниной, не очень удивились бы, узнав, что Гордеева—Гриньков или Мишкутенок—Дмитриев катаются с другими партнерами. Но представить себе Белоусову без Протопопова или Протопопова без Белоусовой невозможно.
Потому что Людмила и Олег — даже не дуэт, а кентавр — союз, который был создан на небе и не сможет быть разделен даже со смертью обоих партнеров»,
— писал о фигуристах в одном из своих материалов немецкий журналист Артур Вернер.
Он же был первым, кто несколько лет назад осмелился в печати по-новому посмотреть и ответить на давно закрытый советским обществом вопрос: «А были ли изменниками Людмила Белоусова и Олег Протопопов? Если да, то чему и кому они изменили?» Ответ однозначен: конечно же, нет. Изменниками они могли стать, только оставшись в Советском Союзе, ибо тогда они изменили бы своей цели и смыслу всей жизни — ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ ФИГУРНОМУ КАТАНИЮ. Вернер же, напутствуя меня на интервью, заметил: «Не вспоминай дрязги, которые сопровождали их отъезд, иначе никакой беседы не получится. Главное — понять, что для этих людей всегда существовало только фигурное катание, и ничего больше». Тогда я еще не знала, что и спустя 5 лет, в канун Олимпиады в Солт-Лейк-Сити, приехав в Швейцарию на очередной чемпионат Европы, я продолжу свою беседу с ними всё о том же — о фигурном катании. И они, собирающиеся в июле 2002 года отмечать 70-летие Олега Алексеевича, будут рассказывать о новой программе, посвященной этому событию. О предстоящих тренировках... А тогда Олегу Алексеевичу вот-вот должно было стукнуть 65 лет, и они с Людмилой собирались выступить 1998 году на Олимпиаде (!) в Нагано... Но обо всем по порядку.
Людмила Белоусова, Олег Протопопов. Март 1997 года.
— Еще после того, как в 64-м году в Инсбруке мы выиграли свою первую Олимпиаду, Анатолий Владимирович Тарасов, от души поздравив нас, обронил:
— Ну, теперь пора уходить.
— Зачем? — удивились мы.
— Передавать опыт молодым, — в свойственной ему манере пробасил Тарасов.
— Простите, говорим, Анатолий Владимирович, но что передавать? Мы еще сами не осознали того, что сделали. Уйти после того, как в парном катании свершилась революция? Мы хотели доказать, что фигурное катание в целом ныне гораздо умнее, интереснее, богаче, чем это иногда кажется некоторым тренерам и спортсменам, что оно уже не имеет права жить по старым канонам, что, однажды пробудив ум и жажду познания, нельзя остановить этот процесс. Именно для этого мы и остались в спорте после Инсбрука, именно для этого остались в спорте и после победы в Гренобле. Именно поэтому остались в фигурном катании после поражений...
Были ли мы патриотами? Да, были. Готовы были отдать всё ради Родины. Я катался с кровотечением на Олимпийских играх в Гренобле — были камни в почках и жуткие колики, а операцию делать нельзя: разрезав мышцу живота, пришлось бы забыть о поддержках. Я должен был выступать за советскую Россию!
Оставшись в Швейцарии, мы сразу же объяснили местным властям, что причины нашего побега чисто творческого характера. На родине сначала нам сказали: «Вы слишком театральны», потом — «Слишком спортивны». Затем перестали пускать на соревнования, приглашать на показательные выступления... Наше поведение не укладывалось в привычные нормы, мы не давали управлять собой. Наверное, в этом вся суть наших конфликтов сначала в сборной, затем в Ленинградском балете на льду, где мы пробовали работать. Слишком свободно я и Людмила себя ощущали. Свобода шла ото льда, только там мы могли понять весь смысл этого слова, потому что кататься «как вы можете» и «как вы хотите» — две разные вещи. Это состояние раскованности не могло не переноситься нами в жизнь; этим, конечно, мы нажили себе много врагов. Мы были одиноки и ни от кого не ждали помощи. Те, кто хотел, чтобы мы ушли, прекрасно понимали: наша сила только в том, что мы каждый день выходили на лед. Если потеряем его — потеряем всё.
— Людмила Евгеньевна, Олег Алексеевич, какова была реакция на ваш поступок здесь — известно, а как отнеслись к вашему побегу на Западе?
Л.Е.: — Реакция была самая обыкновенная. Буквально за сутки нам поступила масса приглашений. Одни готовы были предоставить нам крышу, другие — лед. Как ни странно, было много поздравительных телеграмм, в которых черным по белому читалось: «Молодцы! Правильно сделали!»
— Почему вы выбрали Швейцарию?
О.А.: —Только лишь потому, что мы были там на гастролях. Возможно, окажись мы в какой-либо другой стране, остались бы там. Хотя, не скрою, Европа всегда нам нравилась больше, чем Америка. Всё-таки какая-то приближенность к России, возможность чаще звонить в Ленинград родным и близким.
— С чего начали строить свою новую жизнь?
Л.Е.: — С того, что заключили контракт с Американским балетом на льду. Спустя полтора месяца после побега мы уже вовсю гастролировали. А в бытовом плане... У нас не было ни денег, ни угла. Когда мы объявили, что в Россию больше не вернемся, к нам тут же пригласили полицейских, которые забрали советские паспорта. Их мы больше никогда не видели, потом нас привезли в один отель, затем в другой. До сих пор мы не знаем то место, где нас прятали (так как нас разыскивало советское посольство); лишь после того, как было объявлено о предоставлении нам политического убежища, можно было начать думать о своем угле. Но это уже было вторично. Главное, мы были на льду, могли тренироваться...
О.А.: — Я вспоминаю то время как страшный сон. Наши телефонные разговоры с родственниками прослушивались, прерывались. Но обратного пути не было. Из Ленинградского балета на льду, где мы в то время выступали, нас могли выставить на улицу в любой момент, потому что по закону отправлять артистов на пенсию можно было уже в 38 лет. Мне было 47.
— Все говорят, что, даже прожив в Швейцарии столько лет, в душе вы по-прежнему остались русскими людьми.
Л.Е.: — Конечно. Вы слышите, мы говорим по-русски без акцента, а что такое быть русскими — это сохранить свой язык, прежде всего. Мы помним о своей старой родине, и, где бы мы ни жили, после нашей смерти скажут: умерли русские, рус-ски-е (!) олимпийские чемпионы...
— А вы знаете о том, что в справочнике «Всё о советских олимпийцах» 1985 года ваши имена даже не упомянуты?
О.А.: — Вы хотите нас этим удивить?
— Когда вы почувствовали, что времена в нашей стране изменились, а значит, изменилось и отношение к вам?
О.А.: — Пожалуй, в 1991 году, на чемпионате мира в Мюнхене, когда впервые в составе русской делегации не было сотрудника КГБ и наши тренеры и просто туристы стали подходить к нам и здороваться. До этого же, только завидя меня или Людмилу, они перебегали на другую сторону.
— За все эти годы вас ни разу не посещало чувство ностальгии? Не возникало желания приехать в Санкт-Петербург?
Л.Е.: — Нет. Ходить, смотреть на дома, на улицы? Зачем?
О.А.: — Мы отрезали от себя прошлое раз и навсегда. Мы люди очень решительные... К тому же каждый день в своем доме в Гриндевальде смотрим ОРТ, НТВ и Российский канал. То есть в курсе всех событий вашей сегодняшней жизни. Достаточно посмотреть на это пять минут, чтобы отпала всякая охота приезжать сюда.
— Это означает, что вы уже больше никогда не приедете к нам?
О.А. и Л.Е. (почти в один голос): — Если только в качестве артистов, чтобы выступить перед земляками.
— Вопрос, который нынче очень моден в России. Скажите, Олег Алексеевич, Людмила Евгеньевна, вы — богатые люди?
О.А.: — Достаточно обеспеченные. В принципе, я могу «одеть» Людмилу в золото с ног до головы. Только зачем? Мы предпочитаем тратить деньги на здоровье, на ежегодный двухмесячный отпуск на Гавайях. Так что, как видите, не бедствуем, но если послушать, как сегодня живут новые русские, то по сравнению с ними мы — нищие.
— Ваши золотые олимпийские медали с вами?
О.А.: — Да, и не только олимпийские. Лежат в коробке из-под шоколадных конфет. Многие спрашивают: где награды, почему у вас нет музея? Может быть, потому, что чемпионские медали и всё, что за них причитается, никогда не были для нас главным? Главным было и остается то, что мы живы, здоровы и продолжаем кататься. Я, знаете ли, чувствую за собеседника неловкость, когда слышу интересующий всех вопрос: «А когда вы выступать закончите?» Никогда не закончим. Как птица, пока может махать крыльями — летает. Так и мы, пока можем кататься, будем на льду.
— В Гриндевальде у вас собственный дом?
Л.Е.: — Мы арендуем апартаменты. Покупать дом невыгодно. Сразу появляется масса ненужных хлопот: налоги и прочее. Хотя в финансовом отношении мы могли бы приобрести дом еще несколько лет назад, когда закончили выступать в Американском балете, но решили вкладывать средства в другое дело. Сейчас у нас трехкомнатная квартира, кладовка, две машины. Правда, мы ими почти не пользуемся: либо пешком ходим, либо ездим на велосипеде. Есть еще три грядки.
— Выращиваете огурцы?
Л.Е.: — Еще как! В первый год, как мы эти грядки рядом с домом раскопали, огурцов очень много было. Теперь редиску развожу, петрушку, лук, салат, кабачки...
— Что это за дело, о котором вы упомянули?
О.А.: — Мы хотим оставить после себя богатейший документальный архив. В нем будет всё наше творчество, чтобы потом, когда мы умрем, люди своими глазами смогли увидеть, как мы катались. Ибо я на сто процентов уверен в том, что наше с Людмилой катание опередило время. Думаю, лет так на тридцать. Вот увидите, к нашей гармонии музыки и движений фигуристы придут только в следующем веке. Сегодня они слишком спешат, гонятся за голой техникой, осознание этого приходит позже, с годами, но кто останется в спорте так же долго, как мы? Помните, как говорят? Если бы молодость знала, если бы старость могла. Наша сила с Людмилой в том, что мы сейчас находимся в том состоянии, когда «и знаем, и можем». Поэтому, собственно, спустя столько лет мы и решили участвовать в своей третьей Олимпиаде, в Нагано.
— Вы говорили об этом всерьез?
— Да, но мы так же на полном серьезе понимали, что на этом пути нас остановят.
— Почему вы так думаете?
О.А.: —Увы, но таковы правила. Для того чтобы участвовать в Играх через год, мы должны были войти в «двадцатку» на последнем чемпионате мира, на котором, как известно, мы не выступали. Международный союз конькобежцев не будет делать никаких исключений. А жаль...
— Выходя на лед сегодня, вы по-прежнему испытываете волнение?
О.А.: — Конечно. Без волнения нет артиста. Но, понимаете, есть мандраж, а есть волнение. Такое, которое испытываешь идя на первое свидание, в первый раз целуя девушку... у нас сохранилось это ощущение. Мы катаемся прежде всего друг для друга. У нас никогда не было обручальных колец, и до сих пор нет. Не было свадьбы — ее заменила простенькая регистрация в райсовете, но я Людмиле сказал: «Сам Бог, если он есть, соединил нас друг с другом навсегда». Об этом — вечном — наши программы.
— А как вы на Гавайях отдыхаете? Подводной охотой, например, по-прежнему увлекаетесь?
О.А.: — Да. Мы ведь в Союзе все каникулы «под водой» проводили. Со Стасиком Жуком на этой почве были большими друзьями. Ездили семьями на Черное море, в Геленджик. Стас хоть человек и сложный, но не вредный. Я даже могу больше сказать. Мы с мамой жили очень бедно. Я всегда голодный ходил. А у Стасика — мы с ним вместе во Дворце пионеров начинали кататься — отец на флоте мичманом служил, и Стас, помню, всё время бутерброд на каток приносил — белый хлеб с маслом и сахаром — и всегда со мной делился. Не знаю почему, я у него никогда не просил, но он молча открывал свой чемоданчик и мне бутерброд протягивал. Может быть, чувствовал, что есть хочу?.. Я этого никогда не забуду.
— У вас никогда не было желания продолжить себя в учениках?
О.А.: — Видите ли, в чем дело. Мы считаем, что у каждого в жизни своя судьба, свое предназначение. У Бетховена, Чайковского ведь никогда не было учеников... В Ленбалете мы с Людмилой консультировали группу молодых ребят, которые впитывали как губка наши идеи, замыслы. Но мы поставили им условие: не пить и не курить. А через некоторое время начальство сказало, что мы слишком истязаем их работой.
— А в собственных детях?
О.А.: — Годичный перерыв, связанный с рождением ребенка, мог бы сказаться на результатах, изменить Людмилину фигуру. Мы были вовлечены в мир фигурного катания настолько, что даже и не думали об этом. А потом, когда решили уехать... понимаете, дети остались бы в Союзе в заложниках и в итоге вынудили бы нас вернуться...
— И вы нисколько об этом не жалеете?
О.А.: — О чем жалеть, когда тебе уже столько лет? Нет, мы ни о чем не жалеем. Мы счастливые люди. Нас помнят на льду. Нас видят на льду.
— Вам по-прежнему приходят тысячи писем?
Л.Е.: — Как ни странно, да. И больше всего из бывшего СССР, из России. А недавно мы получили одно письмо из Сибири. Зовут в гости. Есть там, оказывается, два таких села — Белоусово и Протопопово. Стоят себе рядышком, и никто не знает, почему они так называются...
***
Со времени нашей последней встречи 5 лет назад Олег Алексеевич и Людмила Евгеньевна изменились мало. От седых волос, от морщинок в уголках глаз им, конечно, «убежать» не удалось. Но в остальном... «Видела бы ты, как их до сих пор принимает публика, — здесь же, в Лозанне, рассказывал мне о Белоусовой— Протопопове известный в прошлом пловец Семен Белиц-Гейман (ныне муж знаменитого тренера по фигурному катанию Натальи Дубовой). — Они ведь исполняют элементы, которые из современных пар не может повторить никто. Даже олимпийские чемпионы».
Так что приукрашивать (вдруг обидятся) мне ничего не пришлось: когда подтянутые и энергичные (Протопопову — 70 лет, Белоусовой — 67) «изменники родины» появились в пресс-центре проходившего в Лозанне предолимпийского чемпионата Европы, даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: от своей мечты — кататься лет до 100, а может, и больше — двукратные олимпийские чемпионы отказываться не собираются.
— Спасибо, — в ответ на мой искренний комплимент улыбнулась Людмила и, пока Олег Алексеевич давал интервью немецкому телевидению, словно предчувствуя следующий вопрос, продолжила: — Мы по-прежнему каждый день бываем на катке. А последнее выступление перед публикой состоялось совсем недавно, в октябре, на традиционном благотворительном шоу в Бостоне.
— Это на нем вы выступаете не один десяток лет, еще ни разу не пропустив?
— Да, средства от этих выступлений идут на борьбу с детскими раковыми заболеваниями, поэтому мы стараемся выступать в Бостоне чего бы нам это ни стоило. Кстати, эти показательные выступления популярны среди многих фигуристов. Жаль, на этот раз не было наших — сказались трагические события, случившиеся в сентябре в США.
— Насколько я знаю, вы очень не любите нарушать свой тренировочный график. В прошлый свой приезд сюда вы каждый вечер уезжали на каток. А сейчас?
— Погода заставила изменить привычке. В Швейцарии в этом году небывало холодная зима, каток в Гриндевальде (швейцарский городок, где Белоусова и Протопопов живут уже много лет. — О.Т.) не отапливается, поэтому в последнее время мы могли позволить себе тренироваться не больше 40 минут. Костюмы у нас тонкие, но главное даже не то, что холод пробирает тело, — очень мерзнут руки. В такой ситуации трудно делать поддержки и еще многие элементы парного катания. Поэтому, приехав сюда, мы специально сделали перерыв. В конце недели обещают потепление, тогда и наверстаем упущенное. Правда, стараемся чем-то заменить привычные нагрузки: вчера плавали в бассейне, прыгали там с трамплина...
— А дома вы по-прежнему тренируетесь на общественном катке?
— В городском парке Гриндевальда прекрасный искусственный каток, но, к сожалению, как я уже говорила, неотапливаемый. Когда впереди нет новых постановок и нужно всего лишь отрабатывать отдельные элементы, мы катаемся на льду вместе со всеми желающими. Для более серьезной работы арендуем лед. Он стоит 155 франков (примерно 100 долларов. — О.Т.) в час. Но дома мы сейчас бываем редко — лишь с ноября по май. Всё остальное время живем и тренируемся в США, в Лейк-Плэсиде. Там, в олимпийском центре, нам предоставляют лед бесплатно.
— Сколько обычно длятся ваши тренировки?
— От 2 до 5 часов ежедневно, — услышав последний вопрос, ответил подсевший к нам за столик Протопопов. — В зависимости от самочувствия.
— Олег Алексеевич, я серьезно спрашиваю. На пороге 70-летия вы способны каждый день проводить на льду по 5 часов?
— А почему вас так это удивляет? Бывает, на подготовку одного элемента уходит больше 3 часов, а мы к каждому сезону ставим новые программы, шлифуем их до мельчайших деталей. У меня до сих пор сохранилась флотская привычка: если уж драить камбуз, то так, чтоб блестело.
— Удивляет потому, что в вашем возрасте люди обычно озабочены совсем другими проблемами, связанными прежде всего со здоровьем. Или эти долгие тренировки не столь интенсивны?
— Смотрите сами. Утром дома мы делаем небольшую разминку. Слегка растягиваем мышцы и суставы, стоим на голове. (При этих словах Протопопов вдруг ловко вскакивает с кресла и на глазах у изумленных журналистов пытается встать в стойку на руках. Жаль, не хватило места.) Затем, уже на катке, как следует разогреваемся — у нас есть свои специальные упражнения — и на лед. Сняв коньки, еще какое-то время проводим в зале, делаем растяжки и только потом — домой. Кстати, Людмила до сих пор может сделать шпагат.
— А исполнять прыжки?
— Конечно. Мы стараемся делать их и в один, и в два оборота. Так же как и многие другие обязательные элементы парного катания — поддержки, вращения, спирали... А для того чтобы нормально работал вестибулярный аппарат, давно уже используем одно очень простое упражнение. Суть его заключается в следующем: встаешь на деревянный диск, внутри которого находятся подшипники, и крутишься в разные стороны хоть целый день. Сделать на такой «подставке» 23 полных оборота с закрытыми глазами — для нас не проблема.
— Даже не знаю, что сказать... И сколько ваши программы сегодня длятся?
— Три, а то и четыре с половиной минуты. Столько же, сколько длятся современные программы спортивных пар. Мы вполне выдерживаем такие нагрузки.
— Ошибиться, упасть не боитесь?
— Нисколько. Если в 70 лет я поднимаю партнершу так же, как в 30, чего бояться? Для того чтобы чувствовать себя так уверенно, мы, собственно говоря, и тренируемся.
— Вы к врачам когда-нибудь обращаетесь?
— Регулярно, раз в год ездим в Солт-Лейк-Сити, к своему другу-стоматологу.
— Чувствую, читателям еще долго предстоит удивляться... Сколько вы сейчас весите?
— Людмила — 41—42 килограмма, а я — 64. Это наш боевой, соревновательный вес. На отдыхе можем прибавить 2—3 килограмма, не больше.
— А когда выступали в любительском спорте?
— Недавно сестра Людмилы передала нам из Москвы костюмы, в которых мы выступали в 1968 году на Олимпиаде в Гренобле. Они нам оказались слегка... велики.
— Ваш аскетизм иногда просто потрясает. Так истязать себя на протяжении многих лет...
— Это не истязание, а элементарная дисциплина. Мы вообще не терпим разболтанности, в чем бы то ни было. Когда организм спортсмена молод, многое компенсируется, быстрее идет восстановительный процесс после нагрузок. Нам же — если мы хотим кататься относительно долго, а мы хотим — остается только содержать себя в идеальном порядке. В первую очередь внутренние органы. Вот почему мы не истязаем себя всевозможными диетами, а просто соблюдаем режим, следуем системе раздельного питания и регулярно чистим организм от шлаков по системе Малахова. Это уже стало нормой, стилем нашей жизни.
— Из чего в таком случае обычно состоит ваш завтрак?
— Из стакана воды с добавлением ложки меда и яблочного уксуса, фруктов и какой-нибудь каши. Обед, который обычно заменяет ужин, поскольку мы приходим с тренировки ближе к вечеру, — из рыбы с овощами или птицы. Очень редко едим мясо. А вот немного красного вина за обедом пьем обязательно. В нем содержатся ферменты, чистящие кровь.
— И всё?
— Перед сном выпиваем чашку чаю с медом. Иногда Людмила выдает мне шоколадку или любимую подсолнечную халву. Голодными мы себя никогда не чувствуем, и в принципе нет продуктов, которые мы по той или иной причине не употребляем вообще. Единственное, что жена мне позволяет редко, — макароны по-флотски. Из банки с тушенкой, помните? Очень вредное блюдо, но с военных времен это самая моя любимая еда.
— Людмила рассказывала, что вы очень любите уху из рыбы, которую сами же и добываете?
— Мы же подводные охотники! Ныряем в воды морей и океанов уже много-много лет. Но самые любимые наши места — на Гавайях. С мая по июнь каждый год мы проводим на этих островах свой отпуск. Прямо на берегу океана варим свежую уху.
— Что еще позволяет вам удерживать молодость?
— Большая интеллектуальная работа. Я считаю, что сохранить молодость — это прежде всего сохранить свою память. А память тренируема так же, как и мышцы. Не зря говорят: самый главный мускул в нашем теле — мозг. Если вы посмотрите, все долгожители, как правило, логично рассуждают, у них нет старческого лепета, и мы не хотим становиться стариками раньше времени. Не так давно приобрели компьютер — работаем за ним. Пишем книгу, просматриваем и анализируем всю информацию о фигурном катании. Оно ведь, между прочим, требует свежести восприятия. Всё время думаешь: как поднимать партнершу, как прыгать, как вращаться, как поставить новую программу и не повториться.
— Я заметила, что и здесь вы активно консультируетесь с тренерами по поводу современного исполнения элементов.
— Даже дожив до седых волос, мы не боимся учиться. Когда готова программа, всегда интересуемся у более молодых, какое она производит впечатление. Бывает, что подсказывают нам даже дети, с которыми мы часто тренируемся в Лейк-Плэсиде на одном катке.
— А сами кому-нибудь даете консультации? Я, помню, однажды уже задавала вам этот вопрос, но всё-таки не могу понять: почему у вас с вашим пониманием тонкостей фигурного катания никогда не было собственных учеников?
— Мы работали с группой талантливых спортсменов еще в России, а когда уехали — и в летнем лагере в США. И убедились: позанимавшись несколько часов с другими, не можем нормально тренироваться сами. Не хватает энергии. Тренер ведь не может работать вполсилы, если кроме зарабатывания денег думает об успехе тех людей, которых берется тренировать. Мы пока еще стремимся кататься и, значит, не можем отрывать от себя слишком много в пользу других. Единственное исключение — дети. Те, кто катается рядом с нами, в этом смысле не обделены вниманием. И кстати, здесь мы с Милой давали советы Маше Петровой и Леше Тихонову (чемпионам мира и Европы-2000, бронзовым призерам чемпионата Европы-2002. — О.Т.) — ученикам наших учеников. Люда и Коля Великовы тренировались в нашей первой петербургской группе.
— Нынешние соревнования вы смотрите с удовольствием?
— Конечно, хотя общий уровень фигурного катания в Европе заметно упал. Соревнуются по-настоящему лишь русские и французские спортсмены. Но что особенно огорчает: мало ярких, оригинальных программ.
— Это касается только парного катания?
— Его — в особенности. Но я не знаю, кого здесь винить в большей степени — спортсменов или технический комитет Международного союза конькобежцев, который придумал, на мой взгляд, совершенно неоправданные, ограничивающие возможности спортсменов правила. У нас было больше свободы творчества, больше выбора в плане составления программ.
Увы... 30-летняя погоня за атлетизмом и сложностью в парном катании «засушила» вид спорта. Обидно вдвойне: ведь сила нас, русских, всегда была в красоте катания. Мы генетически имеем огромное преимущество: всё, что касается музыки и танца, у славян всегда шло от души. У большинства же иностранцев эмоции искусственны. И тем не менее сегодня, как нам кажется, именно в этом они нас и обошли.
Бережная—Сихарулидзе — последние из могикан, кто показывает красивое, настоящее русское катание. Их программа «Чарли Чаплин» уникальна, но все остальные до нее еще просто не доросли. Потому и не поняли. О них еще вспомнят и признают, вот увидите. А сейчас... Сейчас нужно быть попроще. Ведь самое красивое — всегда самое простое. Это парадокс, но показать «это самое простое» мало кому удается.
— Давайте вернемся к вам, Олег Алексеевич. Как собираетесь отметить 70-летие?
— Так же, как и все предыдущие дни рождения — тренироваться. Юбилей у меня в июле, значит, в это время будем оттачивать программы в Лейк-Плэсиде. В августе у нас первое в сезоне выступление.
— Так и живете без праздников?
— Так и живем. Ни Новый год не отмечаем, ни дни рождения. Тем более что я терпеть не могу всех этих пламенных речей, застолья... Нам просто нравится всегда быть в форме. Мы сделали свой выбор уже давно, и фигурное катание нам пока не приелось. К тому же я всегда склонен был считать: лучше умереть на льду, чем в клинике для престарелых.
Автор: Оксана ТОНКАЧЕЕВА
P.S. «Вы, наверное, знаете, — вернулся к разговору Протопопов, когда мы, закончив интервью, уже успели попрощаться, — как похоже звучат в английском языке слова «семьдесят» и «семнадцать» («сэвенти» и «сэвентин». — О.Т.). Так вот, когда мне начинают напоминать о юбилее, я «удлиняю» букву «и», добавляю «н» и вполне серьезно поправляю собеседника: мол, не семьдесят мне, а семнадцать. Так и напишите — СЕМ-НАД-ЦАТЬ!»
Подписывайтесь на нашу группу ВКонтакте
Ещё больше материалов на сайте
Оформляйте подписку на печатную версию журнала «ФИС»