Снег хрустел под ногами — злой, как битое стекло. Лидия, кутаясь в старое пальто, шла домой, и ветер лез ей под воротник, будто хотел укусить. За что — непонятно. Просто мстил. Она остановилась, задрала голову. Небо — чёрное, как грязное масло. Звёзды — дрожат, мигают, будто кто-то там пытается подать знак, а она забыла, как такие знаки читать. Или просто уже не верит, что они — для неё.
Ей давно перевалило за шестьдесят, но в такие ночи Лидия чувствовала себя чужой. Не старой — потерянной. Как девчонка, оказавшаяся одна в незнакомом городе. Только город — это теперь её жизнь.
Дома пахло сыростью. И немного воском — она зажигала свечи, когда становилось совсем тоскливо. Сбросила пальто, щёлкнула выключателем. Старая лампа хрипло зажглась, осветив углы: потрёпанный диван, перекошенный комод, стопку писем, фоторамку с Даней. Даня — сын, Даня — уехал, Даня — редко звонит. Как дожди в засуху. Лидия не обижалась. Или говорила себе об этом. Люди, как нитки, — расползаются. Особенно если свитер уже старый.
Поставила чайник. Открыла банку с черничным вареньем — тем самым, которое Даня обожал в детстве. Намазывал на хлеб, смеялся, когда варенье капало на скатерть. Она тогда тоже смеялась. А теперь просто смотрела в окно. Фонарь дрожал, снег кружился, словно кто-то невидимый разрывал воздух на мелкие клочья. Муж должен был вернуться с работы. Роман. Последние месяцы он словно жил в параллельной квартире. Рядом — но не с ней. Молчал. Как бетонная стена. Не врежешься, не объедешь. Только стоять и смотреть.
Дверь хлопнула. Он вошёл, ботинки — в грязи, как обычно. Бросил сумку, даже не взглянув на неё.
— Надо поговорить, — бросил он.
Лидия застыла. В руках — ложка с вареньем.
— Что случилось, Ром? — тихо. Хотя внутри уже всё звенело. Стекло треснуло.
Он не сразу сел. Потёр виски. Как будто слова зудели у него на языке.
— Я ухожу.
Она не сразу поняла.
— Куда? — машинально спросила она.
— К другой, — сказал он. И отвёл взгляд.
Ложка дрогнула, варенье капнуло на скатерть. Ей вдруг захотелось рассмеяться. Абсурд. Мыльная опера на её убогой кухне. Но она не засмеялась. Смотрела. И пыталась вспомнить того Романа, который носил её на руках через лужи, пел под гитару в пыльной коммуналке. А сейчас перед ней сидит мужчина с седыми висками и глазами, в которых ни капли жалости.
— К другой? — голос дрогнул. — К кому?
— Наташа.
Словно выстрел.
— С ней… я не чувствую себя стариком.
Что-то внутри сжалось.
— А со мной ты чувствуешь? — в горле встал ком.
Он пожал плечами. И это было хуже слов.
— Ты не поймёшь. Я хочу… жить. Чувствовать, что ещё не всё потеряно. А с тобой… я будто медленно тону.
Она отвернулась. К окну. Снег всё шёл. Мягкий снаружи — и ледяной внутри. Боль, гнев, унижение — всё вперемешку. И какое-то странное, злое спокойствие.
— Когда?
— Завтра.
Ночью она не спала. Сидела в кресле, плед пах лавандой и старой пылью. Вспоминала, как когда-то смеялась, когда он чинил её велосипед, как мечтали поехать на море, как ждали Даньку из роддома. А потом — ничего. Будни, кастрюли, квитанции. И себя — не осталось.
А ведь была. Девчонка, которая писала рассказы. На чердаке, в тетрадках. Мечтала — книги, журналы, фестивали. Всё погребено под пелёнками, кредитами и «надо». Где-то глубоко. Так глубоко, что забыла.
Утром Роман ушёл. Чемодан, хлопок дверью — и всё. Ни сцен, ни драмы. Она стояла у плиты, мешала кофе, который не собиралась пить. Потом села на пол. И разрыдалась. Негромко. Судорожно. Как будто изнутри вырывались куски молчания, накопленные за годы.
Прошла неделя.
Кафе, подруга Вера. Хриплый голос, кольцо на пальце, запах духов с привкусом сигарет.
— Ты чего молчишь, как будто язык проглотила? — Вера пихнула ей эклер. — Он ушёл. И слава богу. Не конец света.
Лидия пожала плечами.
— Я как будто забыла, как жить.
— Бред. Ты — Лидия. Та самая. Ты в юности писала такие рассказы, что я плакала, помнишь? Ты просто себя закопала. В кастрюлях. В его брюках. Выкапывайся.
Слова ударили. Сначала в живот. Потом — в голову. Долго звенели. И что-то вдруг щёлкнуло. Лидия вспоминала чердак, печатную машинку, запах типографской краски… Всё было. Просто запылилось.
Вечером она полезла в кладовку. Нашла коробку. Старые листы. Её рассказы. Почерк корявый, страницы пожелтели. Прочла один — о женщине, сбежавшей от всего. Наивно. Но в этом было что-то. Живое.
Через месяц — библиотека, литературный кружок. Олег — сухощавый, с морщинистыми руками, слушал так, будто вгрызался в слова. Бывший журналист. Сын умер — начал писать, чтобы не сойти с ума.
— У тебя есть искра, — сказал он, — это дано не всем.
Она хмыкнула. Искра? В её возрасте? Смешно.
Но Вера узнала — и заставила.
— Пиши, пока дышишь. Хватит хоронить себя по второму кругу.
Лидия начала. По ночам, пока тихо. Писала обо всём — о боли, растерянности, о том, как снег стёр следы, о том, что в человеке не остаётся ничего, кроме эха. Её рассказы были неровными, как дрожащая рука. Но честными. И на вечере в библиотеке она прочитала один из них. О женщине, которая не нашла себя, но хотя бы начала искать. И зал молчал. А потом — захлопал. Несильно. Но как будто всерьёз.
Женщина в платке подошла:
— Это про меня. Спасибо.
Прошёл год.
Лидия сидела у реки, держа в руках тетрадь. Ездила по городам, читала, писала. В журнале напечатали. В соцсетях — комментарии. Люди — настоящие — писали, что её слова цепляют. Она боялась завтрашнего дня, но впервые за долгое время этот страх был живым. Не липкий, не тоскливый — настоящий. Как пульс.
Роман звонил. Наташа ушла. Говорил, что скучает. Что был дураком. Она слушала. А потом — просто повесила трубку. Без злобы. Просто — это больше не её жизнь. И он — не её человек.
Теперь она снова смотрит на звёзды. Иногда ей снова кажется, что там, наверху, кто-то мигает. Но теперь Лидия не боится. Даже если это не для неё, она всё равно будет смотреть.