— Он что-то про пальто говорил.
Катя сказала это, когда они уже молчали двадцать минут. Сидели на кухне, жевали кто что: она — остывшую гречку, он — вчерашнюю колбасу.
— Кто? — буркнул Макс, не поднимая глаз от телефона.
— Севка. Говорил, что хочет чёрное, с карманами. Сказал: "неважно, если без капюшона". А я ответила, что может быть в феврале. Или к весне. Или если чудо. Хотя сама понимаю — не будет.
Она встала, поставила тарелку в раковину, включила воду. Из крана сначала плюнуло воздухом.
— Деньги есть только на твой Петиный "ремонт машины".
Макс откинулся на стуле, провёл рукой по лицу.
— Мы ж договорились, ты же сама сказала тогда: помоги, если можешь. Я помог.
— Я сказала "если можешь". А ты помог — за наш счёт. Снова.
Она сказала это первой. Чётко, спокойно, с ударением на "вход".
— Хочешь звать всех — зови. Только вход — пять тысяч. С носа. Родня не родня — всё равно.
Была середина дня. Катя варила суп, Макс ковырялся в почте.
Он сначала не понял, посмеялся. Потом перестал.
— Ты издеваешься? Это же Новый год.
— Вот именно. Новый. Опять. Снова та же песня — «все вместе», «семейные традиции», «а что, Ира с детьми не приедут?».
А потом минус двадцать тысяч, мусорные пакеты, три дня мытья, и ты, который говорит "всё было супер".
— Ну а что, было же?
— Слушай, — она обернулась, взяла ложку, указала ей в его сторону, — если в этот раз вся эта карусель опять на мне — я не поеду. Ни на дачу. Ни к маме. Ни в пятёрочку за салатом. Я лягу в ванной и буду слушать, как весело вам там.
Позже, когда они уже почти не разговаривали, Севка спросил:
— Мам, а почему папа опять спит в зале?
Катя выдохнула, как будто долго держала внутри.
— Потому что иногда люди спят в разных комнатах. Даже если живут вместе.
Он кивнул. Но в тот вечер ужинал в тишине, не включая свой любимый мультик.
Петя появился без звонка, как всегда.
Сигареты, пиво, шапка с помятым козырьком.
— Ну чё там у вас, как всегда, да?
Макс только пожал плечами.
— Катя сказала: или они платят за своё веселье, или нету больше "семейного Нового года".
— Так она права, — развёл руками Петя. — Я бы тоже охренел. Каждый год как в отель приезжать.
— Ты сам-то хоть раз после праздника посуду помыл?
Петя усмехнулся, отвернулся к окну.
— Давай проще, брат. У мамы, на даче. Каждый с чем-то. Я — мясо. Мать — пироги. Катю вообще не трогаем. Пусть дышит.
— Думаешь, она согласится?
— Скажи, что это моя идея. Она меня и так не любит.
— Это правда, — усмехнулся Макс.
Макс сказал, как есть. Без красивостей.
Катя мыла пол в прихожей, и он, стоя рядом с ведром, начал:
— Петя предлагает… новый формат.
— Формат?
— Ну да. Без расходов. На даче. Все скидываются. Всё на себе тащим — ты отдыхаешь.
— Ага. Я уже слышала. «Ты отдыхаешь» — это когда вы забываете купить майонез, и я бегу в магазин. Или мама приносит одну бутылку, а я — пять.
— В этот раз по-другому. Я прослежу.
Она встала, выпрямилась, отжала тряпку.
— Смотри, Макс. Если будет по-другому — хорошо. Если всё, как всегда — я перестану предупреждать. Я просто уйду. Понял?
Он кивнул. Не для того, чтобы согласиться. Просто знал, что спорить бессмысленно.
На даче было холодно, но живо.
Мясо шкворчало. Севка скакал вокруг Пети. Катя пила чай, завёрнутая в плед, и впервые за долгое время улыбалась — не вежливо, а по-настоящему.
Макс смотрел на это и чувствовал что-то странное: смесь радости и вины.
Петя сунул ему бутылку:
— Ну, как тебе наш формат?
— Формат — огонь, — хмыкнул Макс.
Катя подошла, присела рядом, спросила:
— Ты заметил, что мы все сидим ближе, чем обычно?
— Ага. И меньше орем.
— Меньше пафоса, меньше салатов — больше людей.
Он не ответил. Просто взял её за руку. Осторожно. Почти как в первый раз.
Прошло пять лет.
Мама умерла. Петя уехал в Анапу, открыл прокат велосипедов. Катя настояла на ипотеке, и они купили двушку. Севка уехал учиться в Чехию — и звонил по расписанию, как сотрудник техподдержки.
Макс больше не спорил про Новый год. Они вдвоём садились к столу — нарезка, мандарины, один подарок друг другу. И всегда кто-то из них включал телевизор. Чтобы не слышать, как пусто в квартире.
Катя не злилась. Она просто не ждала. Ни салюта, ни тостов, ни тепла.
Праздник не исчез. Он стал тенью. Повтором.