Ну вот что за характер? Начал я писать о том, как осваиваю метод десятипальцевой печати. Сначала вспомнилось... И вот что вышло в итоге:
...Я тогда в академии учился, а, видимо, русская традиция такова, что любой, получающий образование и не сидящий при этом на родительской шее, вынужден подрабатывать.
Даже если получаемое образование – второе по счёту. И, к моему сожалению, не последнее.
Даже если у меня был оклад по должности, званию, и даже выслуге. В конце девяностых это были очень неуверенные суммы.
Сидеть на чьей-то шее категорически не выходило, в связи с отсутствием шей и присутствием принципов. К тому же на моей собственной шее уже сидело, а садится на шею с сидящими на шее – перебор, согласитесь.
Плюс аренда жилья в Москве совершенно не способствовало росту благосостояния, а совсем наоборот – уничтожало его в ноль.
Хотя комбинация слов «девяностые» и «благосостояние» встречалось категорически редко, а если даже и встречалось, то только в тех кругах, в которые я лично был не вхож. Мне же и мне подобным было уготовано другое слово – выживание.
Нет, поступающим в академию полагалось служебное жильё на всё время обучения.
Полагалось... В теории... Ну, был такой закон.
А ещё был закон, что «Земля, её недра, воды, растительный и животный мир в их естественном состоянии являются неотъемлемым достоянием народов, проживающих на данной территории, находятся в ведении Советов народных депутатов и предоставляются для использования гражданам...»
Кажется, закон назывался неприметно очень – Конституция вроде... Так вот в её (Конституции))) недрах... Где-то в районе статьи десятой...
Ну а раз уж мы так с САМОЙ КОНСТИТУЦИЕЙ обошлись, то чего уж там за жильё для адъюнктов. Снявши голову...
Нет, само служебное жильё не делось никуда, на то и называется оно – недвижимость. Ну, так и алмазные рудники, золотые прииски и нефтяные месторождения тоже никто в Калифорнию не утащил.
Просто и незатейливо поменялась запись в графе «Собственник», и всё.
Зампотыл академии вовремя повертел генеральским черепом, понюхал хозяйственным зампотыльским носом окружающую действительность... и сделал «правильные» (на тот исторический момент) выводы. Раз уж фабрики и заводы, газеты и пароходы уходят, как дети в школу, то в секретное и важное Министерство обороны – кто ж сунется? Там 1) С имуществом всё всегда в порядке, в смысле, дофига всякого имущества, а не порядка в нём. И 2) никто никогда не сможет разобраться, что с ним происходит.
Даже сейчас. Даже никогда. Министра Смердюкова и евойную барышню Е. Васильеву с «ейным» «Оборонсервисом» все помнят.
Так вот тыловой енерал фишку просёк, в струю попал, Бога за бороду ухватил и давай жилищным фондам академии распоряжаться. И управлять. Да так, что в список каких-то там богатейших людей чего-то, поговаривали, входил. Хозяйственный очень, а пару тыщ московских квартир, да три-четыре общежития, да ангары, боксы и неисчислимые (и неподотчётные) ТХ (теххранилища) на несколько килогектар в центре – это вам не ларёк с шавермой.
То ли в богатейших людях Москвы он числился, то ли микрорайона – врать не буду, свечку не держал, а об обязательных налоговых декларациях должностных лиц тогда слыхом никто не слыхивал.
И как полагается, когда человек попадает из грязи енералов в князи, это не очень положительно сказалось на его человеческих качествах. Ото как я вазелиново-то сказанул!
Он и раньше-то был человек-*амно, и хамло редкостный, а тут вообще вразнос пошёл. Вершитель судеб, кум королю, министру сват, поросятам – дядя. Ходил с многочисленной свитой, где все ходили на цырлах и в рот заглядывали настойчиво и подобострастно, друг дружку расталкивая.
Всю эту позорную вакханалию лизоблюдства я равнодушно наблюдал очень издалека, ибо мы существовали не то что бы на разных орбитах – в разных галактиках. Я – временщик, переменный состав, три года учёбы, и вперёд, Родину защищать, оберегать и всячески любить всеми способами, в Уставах детально описанными. Карьера в академии или там в Москве мне и не светила, и (если бы вдруг робко засветила) отказался бы я с гневом и отвращением, предложи мне кто вдруг это непотребное.
Уж больно специфическими душевными качествами нужно было обладать, штоб в таких злачных местах удержаться, а я, окромя боевых навыков и специальной подготовки, как-то ничем другим эдаким, для карьер нужным, овладеть и не сподобился.
Жильё мне не светило, других плюшек не полагалось, так что делить мне с енералом было совершенно нечего. Поэтому я его игнорировал, а он обо мне и вообще не знал.
Умными и древними давно сказано: Nihil habenti nihil deest – Ничего не имеющему нечего терять. Ну и вариант (или следствие?): Nihil habeo, nihil timeo – Ничего не имею, ничего не боюсь.
Обожаю в латынь!
Вот так бы и жил он себе, спокойно и роскошно, меня не знаючи, «... потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь...» (Еккл.1:18).
Но однажды я густо накосячил... Я умею! Так густо, что выкатилось аж на генеральские уровни. Ну, это чисто московские замашки краски сгущать, как по мне – так ничего особенного.
Подумаешь, челюсть сломал, делов-то. Тем более что челюсть сломал я редкостному мерзавцу, о котором все знали, что он – редкостный мерзавец. Маленькая фишечка: знали-то – все, а вот сломал – именно я.
С меня и спрос. А это в курилках и под стакан можно обсуждать, мол, поделом ему, сам заслужил, я бы и сам, да только вот... Э-эх, ну ты ж меня понимаешь. Понимаешь? А уважаешь? Тогда давай ещё вмажем. А вдруг Волжанина пронесёт?
А на официальном уровне никаких послаблений на мерзавность отп***женного покалеченного и уровень электоральной поддержки отп***дившего мордобитчика не полагается. Ну не одобряется рукоприкладство никак, и всё тут. Ни в кодексе уголовном, ни в периодической печати, ни у московских енералов.
И меня ожидали служебное расследование, суд чести и дисциплинарная комиссия. Полный фарш удовольствия. Сокурсники осторожно похлопывали меня по плечу и высказывали безосновательные надежды: «Авось пронесёт», неуклюже пытаясь меня ободрить, но, не забывая боязливо посматривать по сторонам, – не увидел бы кто. Гнетущая обстановка была в московском варианте вооружённых сил.
На земле, в войсках, да еще, если в штатных боевых подразделениях всё гораздо проще и легче.
И – чище...
Служить тяжелее, а жить – проще, такой вот парадокс. И как меня занесло на эту помойку? Ну да ладно...
Но все эти дисциплинарные комиссии зампотыльного енерала не касались никак, так что предпосылок для нашей встречи не было по-прежнему. Так я уверенно себе думал, вернее, я никак не думал, а просто готовился к неизбежному – мылся, брился, переодевался в чистое.
Но у зампотыла было на всё своё особенное видение, он считал себя руководителем Вселенной в отдельно взятом гарнизоне, евойная свита всячески эту иллюзию поддерживала и лелеяла.
Примерно вот так:
Он был каждой дырке затычка и нос свой сувал во всё. Так он представлял себе версию «слуга царю, отец солдатам...» Ибо – ну а кто, если не он? Он-то – ого-го! Подумаешь, начальник академии! Акромя трёх генерал-полковничьих звёзд – ничего путного. А вот за мной!.. (тут: см. полный список недвижимости во владении в управлении)
Зампотыл о ситуации с мордобоем, безусловно, знал. Мои выкрутасы по академии звонко разошлись – не каждый день капитанам челюсти ломают. Не то что бы он там специально хотел со мной «разобраться», нет. Для этого он был очень велик. Но...
...Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень...
...он – енералЪ, а я – старлей, я – офицер, он – прохиндей, нет большей разницы, ей-ей...
Йоу! Почти Пушкин + слегка Волжанин. Поэтический микс, версия лайт.
Шёл я себе по территории и никого не трогал. Куда уж трогать, дотрогался. Брёл я чётким строевым, весь такой невесел, буйну голову повесил. И наткнулся на енерала со свитой. Зампотыл-«воевода» дозором обходит владенья свои... Что-то я сегодня кучно эдак в стихи.
Итак «воевода» сотоварищи с одной стороны, я – с другой. Конечно, по неистребимой военной привычке обходить любое начальство по максимально широкой траектории, я пробовал увильнуть в сторонку, но не повезло.
Енералу не повезло.
Кто-то из добровольных адъютантов своим пальчиком подхалимским в меня и тыкнул. По фамилии и ситуации меня знали, а вот в личность – нет. Не настолько знаменит ещё был. Но меня идентифицировали, и понеслась душа в рай...
– Старлей! Иди сюда, – повелел «воевода».
Жуть, как панибратство не люблю, но тут где-то по границе армейских приличий. В которых «воевода» держался очень недолго.
– Ты, штоль, у меня (ишь ты: у него!) тут людей калечишь? – задал он на редкость бессмысленный и совершенно риторический вопрос, ответа на который не требовалось.
Я и не ответил. А молча смотрел на него, и почему-то наливался гневом, как будто накосячившим был он, а не я.
– Ты што, старлей, совсем [censored]? Совсем края попутал, [censored!]? Людей тут мне (ишь ты: ему!) [censored] [censored] направо и налево! В конец [censored] уже, до самого [censored]! Откуда таких [очень censored], [censored], я ж тебя [совсем censored], йоп же [неимоверно censored]...
Зря... Ой, как зря он на личности перешёл. И всякие буковки очень русские – тоже зря.
Первое. Я был молод и дерзок, а дурная репутация плотно держалась за мной уже лет десять, начиная со школы. Думаю, если бы он хотя бы небольшую её (репутации) часть слышал – поостерёгся бы, несмотря на звёзды и свиту. Но он – енерал, ему знать не обязательно.
Второе. Мой комбриг умудрился Ельцина на*уй послать, и ему это с рук сошло. Ну как сошло... Сначала его Гарант аж личным Указом уволил, написав обидчиво: «За грубое нарушение норм воинской этики». Но потом втихушку восстановили. С повышением. А мой комбриг был для меня авторитетом, наставником и примером для подражания.
Третье. В моей первой характеристике, которую я почти случайно прочитал, ибо она какбэ секретная и до сих пор, наверняка, секретно пылится по амбарам и сусекам архивов Министерства обороны, после четырёх лет пристального изучения моей сомнительной со всех сторон личности, стояла, в том числе, такая формулировка: «Обладает обострённым чувством собственного достоинства». Обладая этим самым обострённым чувством, я немедленно вступил в лингвистический спор со своим командиром:
– Тащ капитан! (Это был капитан правильный, не то что мною поломатый спустя годы))) К чувству собственного достоинства прилагательные не прилагаются. Оно – абсолютно само по себе. Либо оно есть, либо его нет. И не бывает чувства достоинства обострённого, облегчённого, либо какого-то ещё. Либо есть чувство собственного достоинства, либо это не то чувство.
– Тэээк. Лингвист хренов! Ты как в личное дело свой нос засунул? Оно ж секретное! Вали отсюда, яйца курицу не учат. И – помалкивай больше, мой тебе добрый совет.
Который я так и не усвоил...
Даже до сих...
Четвёртое. Бывают ситуации, когда нельзя отступать. И невозможно прощать, или даже просто отвернуться, или промолчать. Ну так бывает, не дай Бог кому в такие ситуации попадать. Но раз уж попал... Тут уже глубоко плювать слюнёй кто там напротив: енерал, Президент или превосходящие силы противника. Играй в свою игру, ничего не бойся, воин. Честь и достоинство проверяются так и только так.
Пятое. И тут вдруг по венам потекло что-то искристое и пузыристое, как газики из шампанского. Вдруг стало легко и весело, хлестанул кураж и азарт. Предчувствие схватки, желание битвы, пусть и на словах, пусть и с таким никчёмным противником...
(Слегка шестое: Я своего преподавателя «расстреливал», а это покруче будет, чем генералом укорот давать. Некоторым образом ... мне не привыкать)))
– Товарищ генерал-майор! Потрудитесь обращаться ко мне на «Вы», – весьма бесцеремонно прервал я бурную тираду «воеводы с дозором».
– Штаааа?!? – сказать, что генерал опешил – это вот ничего не сказать. Вид генералов с разинутым ртом очень не красит вооружённые силы, но что было, то было. Его! Его Высокопревосходительство! ПЕРЕБИЛИ! ДА ЕЩЁ ПОТРЕБОВАЛИ! У него! Как? Как так? И кто? Этот...
Свита за спиной у Его Высокопревосходительства попросту оцепенела. Странно было видеть столько оцепеневших офицеров одновременно. Чахлые они какие-то под енеральским крылышком. Расслабились, разнежились, если простой дерзостью их можно в такой ступор вогнать
– Тыыы... – только и смог выдавить покрасневший до невозможности зампотыл.
– Вы. Вы хотели сказать «Вы», я правильно услышал, товарищ генерал-майор?
– Да как... Как ты смеешь, старлей?!
– «ТОВАРИЩ. СТАРШИЙ. ЛЕЙТЕНАНТ», – с нажимом и с тугой паузой после каждого слова пёр я всей тройкой, да под горку, – Нет в армии такого звания: старлей. Ну, или если угодно: «Старший лейтенант Волжанин», это фамилия моя такая, хотя мне почему-то кажется, что Вы в курсе. По вопросам службы военнослужащие ДОЛЖНЫ обращаться друг к другу на «Вы», и ОБЯЗАНЫ всегда соблюдать вежливость и проявлять выдержку. Вы же по вопросам службы ко мне обращаетесь? Тогда: воинское звание плюс слово «Товарищ», либо воинское звание плюс фамилия. Выдержка. Вежливость. Обращение на «Вы».
Тишина была мёртвой, а сцена – немой. Гоголь со своим «Ревизором» отдыхал и наслаждался. Я попробовал разрядить обстановку:
– Это не я придумал, тащ генерал, – почти задушевным тоном попытался я снизить градус дискуссии, – это – Устав внутренней службы, статья 39 (ой, не зря гоняли! Ой, не зря учил!). А его, Устав, никто не отменял, и на территории вооружённых сил он обязателен к исполнению даже для вас. Товарищ генерал-майор.
Из пары десятков офицеров, беседующих на плацу, я был самым младшим. Как по званию, так и по статусу и по годам. Но почему-то все заворожённо смотрели на меня, не отрываясь. Первым очнулся генерал, ему по статусу положено:
– Ну ни [censored] себе вздрючил подчинённого! Вот щас не понял – кто тут начальник?
– Вы, конечно, товарищ генерал. Но – в пределах Устава.
У генерала что-то внутри щёлкнуло, скрежетнуло и закрутилось в обратную сторону. Он с любопытством рассматривал стоящего по стойке «очень смирно» меня, а в его глазах появились какие-то странные искорки и даже подобие улыбки. А, может, мне просто показалось. Он продолжил на три октавы ниже, практически спокойным, и даже мирным тоном:
– Ну а если мне чихать на Устав, и др... [censored] тебя я буду как посчитаю нужным, или как привык – что тогда? Наряд на службу объявишь? Или жаловаться пойдёшь?
– Нет, конечно. Устав старшим по званию наряды не позволяет объявлять. Жаловаться не приучен, я и в детском садике не ябедничал. Др.. [censored] меня Вы можете как угодно. Только Устав – книжка хоть и нудная, но очень полезная. Дисциплинирует. Вы имеете полное право общаться неформально, кто ж в армии генералам указывать посмеет? Только в этом случае именно этим Вы предоставите мне право на столь же неформальное общение. Либо – все по Уставу, либо – нет, но опять же – все. По-другому не выйдет. А в моём племени принято определённым образом реагировать на направления во всякие половые органы, а особенно в поминании матушек неприличными словами.
И пристально глядя в генеральские глаза, закончил:
– А челюсть я могу сломать не только капитану. Лучше не экспериментировать.
Туше! Аут! Йоу ар вин! Иппон! Чистая победа!
И тут случились очень удивительные вещи – две сразу, а одна – через не очень долго.
Вещь удивительная, первая: генерал заржал в голос. Ржал он один, потому что свита из оцепенения вышла, но всячески пыталась сделать вид, что её как бы здесь совсем и нет. И тоскливо смотрели по сторонам, пытаясь незаметно раствориться в пространстве. Но плац был большой, и незаметно слинять не выходило никак. А генерал, хоть и смеётся, так это потому что у старлея с чувством юмора всё в порядке и безбашенность зашкаливает. Только он своё отхохочет, и вполне может вспомнить, кто это присутствовал при беседе, в которой его, Его ВысочайшеВысоко ПревосходноПревосходительство в Устав носом тыкали, да ещё пусть и не прямым текстом, но весьма недвусмысленно пообещали морду набить. А такие разговоры слушать безумно интересно, но для карьеры совсем не полезно. Волжанин – пусть его, он одной ногой в могиле, а нам ещё поражать боевой и краснознамённый Московский военный округ своими звёздатыми карьерами. А тут такое!
Кстати, эта непродолжительная, но крайне экспрессивная беседа, как выяснилось сильно потом, вошла в неформальную летопись академии. Разошлась на цитаты и ушла в народ. Фраза: «А челюсть я могу сломать не только капитану», – превратилась в местечковый мем. Так, кажется, сейчас говорят? Когда я лет пять спустя заехал за какой-то справкой в строевую... То в меня тыкали пальцем, шептались: «Это он! Фима, это же он! Тот самый, который челюсть...» Но автограф не просили, в армии это как-то не принято.
Вещь удивительная, вторая: я вдруг почувствовал волну зависти. Такую мощную, что её можно было трогать руками. Та свита, которая пыталась перейти сразу в газообразное состояние, минуя жидкое, молча смотрела из-за спины хохочущего начальника, и испускала эту волну. Что-то такое холуйское скорябнул я своей наглостью безмерной. «Я тоже так хочу!» – было написано на лицах. Удивительное дело!
Сказать, что моя карьера висела на волоске, можно было только в приступе безудержного оптимизма. Моя карьера летела в тартарары с грохотом и блеском. Никто! Никто из присутствующих (да и отсутствующих тоже) в здравом уме не согласился бы поменяться со мной местами ни за какие коврижки.
Если бы вот только на минутку... Вот только сказать – и обратно, в свою шкурку... Да так, чтоб только никто не узнал, что это я сказал... Но чтоб всё-таки сказать, прямо в эту генеральскую ... лицо! Достал ведь! Но... Квартирка на Шипиловской... Там ещё не все подписи стоят... На крючке, гад зампотыльский, держит... Да в Управлении должность освобождается... Полковничья!.. Очень она мне подходит... Так что хочется очень, но промолчу лучше... Мы, люди военные, у нас дисциплина и субординация... А Волжанин? Да он не от мира сего, да и терять ему нечего, нет у него квартирки на Шипиловской и должность в Управлении ему не светит. Но, Боже мой, как же хочется, хоть на минуточку... А точнее – только и на минуточку. И – чтоб никто! Особенно – енерал, хоть и свинья он порядочная. Так что помолчу, целее буду. Буду ли честнее? Не по зарплате вопрос, давайте не будем драматизировать...
Очень сложные эмоции были на лицах, просто не передать. И волна эта странная.
А может, и показалось мне чего, кто ж знает?
Вещь удивительная, третья. На дисциплинарной комиссии зампотыл голосовал против моего отчисления.
Такая вот странная штука получилась...
(Ловко я про десятипальцевый метод печати написал?)))