Песчаный ветер утихал с заходом солнца, как уставший рассказчик.
Он больше не шептал в лицо, а только перекатывал пригоршни песка вдоль стены караван-сарая. День растворялся в янтарных сумерках, и пустыня, натянутая, как струна, отпускала напряжение. Омар шагал молча, вглядываясь в огоньки впереди. Караван-сарай не появился — он распустился и проявился из марева, как орнамент на ковре. Стены — обветренные, с пустыми нишами, а изнутри тянулся свет — тёплый, мерцающий, как приглашение.
Внутри пахло: дымом, хлебом, пряностями, костями на огне, и ещё чем-то — тяжёлым, как ожидание. У центрального очага сидел старик. Лицо — морщинистое, будто свёрнутая карта. Перед ним стоял тяжёлый, закопчённый казан. Огонь под ним потрескивал ровно, будто человек, который говорит только то, что нужно. Омар подошёл и остановился. — Ты голоден, путник? — не поднимая взгляда, спросил старик. — Я хочу понять, как рождается вкус, — ответил Омар, садясь на камень у очага. — Тогда сиди и не спеши. Вкус не любит