Январь 1938 года. Кремлёвский кабинет давно пропитался табачным дымом, а настенные часы в углу тикали так тихо, будто боялись нарушить тишину. Сталин, прихрамывая, ходил по ковровой дорожке и цедил слова сквозь прокуренные усы:
"Как чекист, Реденс не стоит левой ноги Заковского. Желаю успеха товарищу Заковскому!"
Леонид Заковский, комиссар госбезопасности 1-го ранга, стоял навытяжку, глотая сухой воздух сталинского кабинета. Его массивная фигура бывшего жестянщика казалась неуместной среди красного дерева и бронзовых канделябров. На широком лице играла подобострастная улыбка, но в глубине серых глаз таился страх.
"Подвели нас латыши, нет больше доверия" — бормотал он позже в компании коллег-чекистов, опрокидывая рюмку за рюмкой. Через три месяца его найдут в подвале Лубянки с пулей в затылке.
*****
А начиналось все за тридцать лет до этого в латвийском порту Либава. Генрих Штубис, сын бедного ремесленника, драил палубы торговых судов, ходивших в Нью-Йорк. В трюмах, среди тюков с контрабандой, он прятал пачки революционных листовок. Старший брат-анархист учил его главному:
"Власть - это сила, Генрих. А кто сильнее, тот и прав".
В 1917-м Генрих уже звался Леонидом Заковским и месил сапогами октябрьскую грязь Петрограда. Высокий, плечистый, с тяжелым взглядом исподлобья — настоящий бандит. От анархистов он перебежал к большевикам, те брали не горячностью, а организацией.
В ЧК его привел земляк Яков Петерс.
"Нам нужны крепкие ребята, которые не дрогнут", — сказал он, похлопывая Заковского по плечу. И Леонид не дрогнул.
Первое задание было простое — провести обыски и аресты. Заковский работал с яростным усердием. Железная хватка, звериное чутье на "контру", готовность пустить в ход кулаки, все это заметил сам Дзержинский.
"А ну-ка, пойдешь комендантом ВЧК", — решил Железный Феликс. В 24 года Заковский получил первую серьезную должность. Теперь он не просто исполнитель, он был начальник.
Летом 1918-го его послали в Казань ловить савинковцев. Отряд из шести чекистов нарвался на засаду в Раифском монастыре. Крестьяне, вооруженные вилами и топорами, порубили чекистов и избавились от тел. Заковский чудом уцелел. И запомнил на всю оставшуюся жизнь этот урок: врага нужно не ловить, а уничтожать. Массово, беспощадно, без суда и следствия.
"Кто не с нами, тот против нас!" — эти слова стали его девизом.
В Одессе 1920 года Заковский развернулся во всю мощь. С набережной тянуло морской солью, из подворотен пахло самогоном и табаком, а люди старались не встречаться взглядами на улицах. В подвалах ЧК на Екатерининской площади день и ночь стучали пишущие машинки, хлопали двери камер и гремели выстрелы. Новый начальник Секретно-оперативного отдела работал с размахом.
"Вычистить Одессу!" — требовала Москва.
И Заковский чистил. За один октябрьский день взяли триста пятнадцать бывших офицеров. Канцелярии опустели, писари и счетоводы в погонах отправились в подвалы ЧК. Следом пошли спекулянты, валютчики и бандиты.
В кабинете Заковского стоял кожаный диван, на столе стоял хрустальный графин с водой. Арестованных приводили по одному. Леонид Михайлович любил беседовать лично – развалившись на диване и поигрывая в руках маузером.
"Ну что, голубчик, расскажешь сам или помочь?" – говорил он с ласковой улыбкой.
Некоторые "раскалывались" сразу. Другие требовали адвоката, ссылались на законы. Таких Заковский передавал следователям – специалистам по "расколу".
За год через одесскую ЧК прошло больше десяти тысяч человек. Полторы тысячи не вышли живыми. Однажды привели знаменитого шахматиста Алехина, будущего чемпиона мира. Заковский, сам любитель шахмат, несколько часов играл с арестантом. Проиграл все партии, но Алехина отпустил. Говорили, что из уважения к таланту, но, скорее всего по чьей-то влиятельной команде.
А вот писателю Катаеву повезло меньше. Его продержали в подвале неделю, пока не вмешался Бабель.
"Валентин Петрович, считайте, что вам крупно повезло", — усмехнулся Заковский, подписывая ордер на освобождение. — "У нас тут был один поэт... Как его? Забыл фамилию. Теперь уже не вспомню".
В городе его боялись, но и уважали. Бандиты при встрече кланялись, торговцы присылали подарки, которые он демонстративно отвергал. Жил скромно, имел две комнаты в реквизированной квартире, где стояла простая мебель, а на полке лежали книги по истории революционного движения. Единственной роскошью был черный "Паккард", конфискованный у греческого судовладельца.
По ночам на набережной гремели выстрелы, там "работала" расстрельная команда. Тела грузили на баржу и отвозили в море. Заковский иногда приезжал проконтролировать процесс. Стоял, сутулясь, курил папиросу за папиросой.
"Революция должна уметь защищаться", – говорил он молодым чекистам.
В сибирский период Заковский окончательно превратился в крупного аппаратчика. Его кабинет в новосибирском ОГПУ поражал размерами: два окна во всю стену, массивный письменный стол из красного дерева, портрет Дзержинского в золоченой раме. В приемной вечно толпились начальники отделов с папками доносов и сводками.
Девятнадцать окружных отделов, транспортные органы, особисты, словом под ним была целая империя. Заковский управлял ею как маленький монарх. Щелкали затворы пишущих машинок, скрипели перья секретарей, хлопали двери кабинетов – аппарат работал как часы.
Когда в Сибирь приехал Сталин, Заковский лично обеспечивал его безопасность. Две недели не спал, мотался по трассе, проверял посты. Вождь оценил усердие:
"Толковый работник, знает дело".
А дело Заковский действительно знал. За один только 1930 год его «команда» вынесла почти пять тысяч расстрельных приговоров. Священников брали по разнарядке и каждого десятого ставили к стенке. Крестьян выселяли целыми деревнями, 140 тысяч человек отправились в болота Нарыма.
"Мы не можем быть мягкотелыми, – говорил он на совещаниях. – Враг коварен и хитер. Лучше перестраховаться".
И подчиненные старались вовсю. За "вредительство" арестовывали инженеров, за "саботаж" агрономов. В застенках оказался даже теоретик космонавтики Кондратюк.
Когда в деревнях вспыхивали восстания, Заковский лично выезжал на подавление. Его черный автомобиль, ревя мотором, несся по разбитым дорогам. Следом катили грузовики с чекистами. "Зачистка местности" – так это называлось на языке ОГПУ.
Крестьяне прятались в лесах, но их выкуривали огнеметами. Пойманных допрашивали тут же, в поле. Заковский любил присутствовать на допросах, он стоял, заложив руки за спину, слушал. Иногда сам задавал вопросы, внимательно глядя в глаза арестованному.
Московская комиссия, проверявшая его работу, отметила "перегибы": расстреливали людей без доказательств, фабриковали дела, выбивали показания. Но общий вывод был положительным – "работа у «начальника» поставлена правильно".
В Ленинграде после убийства Кирова Заковский развернулся с невиданным размахом. Его кабинет на Литейном, 4 работал круглосуточно. Лампы под зелеными абажурами горели до рассвета, из подвалов доносились крики допрашиваемых.
"Город надо очистить от контры!" – эти слова стали мантрой.
За считанные месяцы одиннадцать тысяч "бывших" отправились в ссылку. Дворяне, офицеры, купцы, священники – всех, кого считали потенциально опасными, вышвыривали из города.
Заковский создал мощный клан преданных людей. Залпетер и Лупекин, его выдвиженцы еще с сибирских времен, возглавили ключевые отделы. Каждое утро они собирались в кабинете шефа на оперативку.
"Нужны показатели, товарищи! – требовал Заковский. – Враг не дремлет!"
И показатели росли. В приграничных районах находили "шпионов" всех разведок мира. На заводах выявляли "вредителей". В институтах разоблачали "заговорщиков". Ежов, новая звезда на кремлевском небосклоне, звонил Заковскому каждый день:
"Как дела, Лёнечка? Молодец, так держать! Хотя... ты бандит, конечно".
Ежов шутил, но в его шутках звучала правда. Заковский действительно стал бандитом, только в его нагрудном кармане лежал партбилет, а сам он был в форме комиссара госбезопасности 1-го ранга. Шестеро высших чинов НКВД носили это звание. Он был среди них.
Весной 1938-го карьера Заковского достигла пика. Теперь он сидел в просторном кабинете на Лубянке и был заместителем наркома внутренних дел, начальником УНКВД по Московской области. Два телефона стояли на столе: один – для связи с Ежовым, другой – прямой провод к Сталину.
В Таганской тюрьме бунтовали заключенные. «Их крики доносились» даже до кабинета Заковского. Письма с жалобами просачивались на волю. В них описывались пытки, издевательства, фальшивые обвинения.
"Подавить!" – приказал Ежов.
"Есть подавить!" – козырнул Заковский.
Но что-то надломилось в бывшем латышском жестянщике. По ночам он пил коньяк с начальником московского УНКВД Василием Каруцким. Приняв на грудь горячительного, два пьяных чекиста спорили до хрипоты:
"Ты шпион!" – орал Каруцкий.
"Сам ты шпион!" – рычал Заковский.
"Меня первого расстреляют!"
"Нет, меня!"
Каруцкий выиграл спор, только его не расстреляли, он сделал это сам. А Заковского в апреле вызвали в кремлевский кабинет. Тот самый, пропахший "Герцеговиной Флор", где еще недавно Сталин хвалил его за усердие.
"Вы плохо работаете, товарищ Заковский", — вождь не смотрел ему в глаза.
Через неделю его арестовали. Бывший грозный чекист сидел в той же Таганской тюрьме, где недавно приказывал пытать других. Следствие было коротким. 29 августа 1938 года Военная коллегия приговорила его к расстрелу.
В тот же день в подвале Лубянки прозвучал выстрел.
Так закончилась карьера "Лёнечки" Заковского, одного из самых страшных палачей сталинской эпохи. Система, которой он служил, сожрала его самого.