19 часть
Автор Жанна Абуева
Часть II.
(1971-1980)
Время любить
1.
Раннее махачкалинское утро, как и всегда в июне, встречало редких прохожих тёплой безмятежной тишиной и яркой зеленью парков, бульваров и скверов, обречённой, впрочем, вскоре пожухнуть от знойных лучей июльского солнца.
Несмотря на ранний час, Приморский бульвар насчитывал уже десятка два пешеходов, одни из которых прогуливались неспешно по его дорожкам в преддверии рабочего дня, а другие – главным образом, спортсмены – привычно разминали себя ежеутренними физическими упражнениями.
Ещё больше спортсменов предпочитали делать это на песчаном пляже, разминая мышцы, бегая вдоль морского берега, играя в мяч или отжимаясь на руках.
Пляж уже заполнялся горожанами, из тех, что взяли себе за правило отправляться по утрам на море и принимать там морские и песочные ванны, либо вступать в весёлый поединок с волнами, порою бывшими достаточно грозными не для одних только новичков.
Приморский бульвар и Каспийское море разделяла железная дорога, и когда шли поезда, то гуляющие горожане, лишённые из-за них привычной морской панорамы, принимались в нетерпении считать вагоны или же весело махать ехавшим в них пассажирам, которые, в свою очередь, также улыбались и махали им из окошек пролетавших вагонов.
Крепкий широкоплечий мужчина средних лет, с начинающими седеть чёрными волосами и широкими густыми бровями, из-под которых проницательно смотрели живые и по-прежнему молодо блестевшие глаза, прогуливаясь этим утром по бульвару, не считал вагонов и не улыбался ехавшим в них людям, а был целиком погружен в собственные мысли, что, впрочем, не мешало ему отвечать на приветствия отдельных встречных пешеходов, бывших для него людьми незнакомыми, но отнюдь, однако, не чужими.
Каждое утро мужчина не спеша прогуливался по парковым аллеям, делая это в одиночестве вовсе не оттого, что не жаловал людей, ибо именно люди с их конечным счастьем и были для него той самой целью, которой он когда-то решил посвятить свою жизнь.
Между тем, пешеходы, гулявшие в это время в парке, поглядывали на него с нескрываемым интересом и по возвращении говорили своим домочадцам: «Видел сегодня издалека Даниялова… один шёл…» Встречный вопрос «Какого Даниялова?» был невозможен, потому как имя это было слишком хорошо известно всем и каждому не только в Дагестане, но и на всём Северном Кавказе.
Даниялов был первым секретарём Дагестанского обкома партии. Правда, теперь уже бывшим, о чём и свидетельствовало это его одиночество. До того, как стать бывшим, он был первым человеком в республике, и в течение тридцати лет занимал руководящие посты, в результате чего и оброс великим множеством друзей и союзников, сторонников и соратников, не говоря уже о разного рода лизоблюдах, не оставлявших его ни на минуту своим вниманием и бесчисленными заверениями в вечной любви и неизменной преданности.
В Дагестане Даниялов был не просто руководителем высшего ранга, он был составной частью мощной системы, прочно и уверенно господствовавшей на всём советском пространстве. Именно она, эта система, вырастила и вывела в люди сельского сироту, дав ему образование и подняв на небывалую высоту, и именно этой системе он, Даниялов, служил верой и правдой. Он был предан без остатка Советской власти, той самой власти, которая не просто сделала из него человека, а превратила в крупного политического деятеля, и те пять орденов Ленина, которыми в разное время наградила его родина, говорили сами за себя.
Ему довелось работать с тремя генсеками, Сталиным, Хрущёвым и Брежневым, и лишь один из них, последний, сказал ему однажды: «Боюсь, что мы с вами не сработаемся!» Только самые близкие люди, жена и брат, знали истинную причину его столь внезапного освобождения от должности первого секретаря, знали и молчали, потому что он приказал им молчать, сказав, что время говорить ещё не пришло, да и вряд ли придёт вообще когда-нибудь.
В тот памятный ноябрьский день 1967 года Брежнев, вызвав к себе Даниялова и встретив его со всем радушием, сказал много приятных и добрых слов, о том, как ценят его в ЦК и как собираются отметить его приближающееся шестидесятилетие со всеми почестями, включающими самые высокие из наград.
Беседа приняла совсем другой оборот, когда генсек сказал Абдурахману Данияловичу, что в горах Дагестана они собираются разместить ядерные отходы.
- Извините, Леонид Ильич, но я не могу на это согласиться! – взволнованно произнёс Даниялов.
- Что значит «не могу»? – Брежнев нахмурил свои густые брови, и взгляд его тут же стал жёстким и неприязненным. – Это решение Политбюро, и его надо выполнять! При том, кстати, что именно вам и придётся возглавить данную инициативу!
Абдурахман понял, что от его ответа зависит сейчас вся его партийная карьера, и тем не менее вновь повторил:
- Нет, товарищ Брежнев, я, как первый секретарь Дагестанского обкома партии, отказываюсь от выполнения этого решения! Я не хочу, чтобы мой народ… чтобы дагестанцы подвергались такой страшной опасности!
Наступившая после этих слов пауза, казалось, не кончится никогда, и всё это время мужчины смотрели, не отрываясь, в глаза друг другу, а потом Брежнев медленно произнёс:
- Ну что же, ваша позиция мне вполне ясна! А коли так, то нам с вами, боюсь, не сработаться. Можете идти!
Брежнев сдержал своё слово, и спустя совсем короткое время на состоявшемся пленуме Дагестанского обкома партии он, Даниялов, был снят с должности первого секретаря. Какое-то время он ещё продолжал работать в должности Председателя Верховного Совета Дагестана, но затем пришлось оставить и её. Система не прощала несогласных с нею.
Когда он ушёл со всех постов, телефон в его доме сразу замолчал. Просто перестал звонить и всё. Резко оборвался и нескончаемый поток людей, ежедневно приходивших в его дом и повсюду его сопровождавших. Теперь его никто и никуда не сопровождал.
- Интересно, как там поживает Пахрутдин, - как-то сказала с иронией жена Хадижа. – Помнится, он говорил не раз, что ему кусок в горло не лезет, если хотя бы день нас не увидит... А ведь он не видел нас уже давным-давно, боюсь, что с голоду помер, бедняга!
Да, оставшихся рядом с ними людей можно по пальцам перечесть, и привыкнуть к этому было трудно. Трудно было сидеть дома после многих десятилетий, наполненных напряжённой работой по двадцать часов в сутки. Видит Бог, для того, чтобы Дагестан стал развитой и цветущей республикой в братской семье советских народов, он не жалел ни сил своих и ни здоровья...
Немало он сделал и для аварского народа, того народа, к которому принадлежал и который благодаря ему, Даниялову, стал в Дагестане лидирующим. Да, самому себе он скажет это без ложной скромности, его народ действительно ему многим обязан, но люди поймут это потом, через долгий срок, а пока что все отошли от него, опасаясь вызвать неудовольствие новых властей. Ничего не поделаешь, уж такова человеческая природа.
Он не мог обижаться на соотечественников, прекрасно понимая, что система не прощает тех, кто к ней нелоялен. Ему ведь и самому не однажды приходилось кривить душой, взять хотя бы недоброй памяти антишамилёвский период, или же ХХ съезд партии, когда, слушая доклад Хрущёва, он испытал сильнейшее желание встать и закричать во весь голос: «Прекратите! Я вам не верю!», но не встал и не крикнул, а продолжал сидеть, раздираемый стыдом за соратников по партии и обидой за Сталина, которого сейчас в этом зале предавали своим молчанием все участники съезда, включая и его самого. Более того, именно на том ХХ съезде его избрали членом ЦК КПСС, а потому и естественным было молчать, как молчали и все остальные коммунисты, как бы ни были они ошеломлены услышанным и происходившим там.
Воспоминания о таких моментах жгли его душу, хотя гораздо чаще случались в его жизни другие ситуации, те, где он был на высоте. Дагестанцы и понятия не имеют, чего избежали благодаря ему, Абдурахману, когда в марте сорок четвёртого ему пришлось срочно отправляться в Москву и добиваться через Политбюро отмены решения о спецпереселении его соотечественников вслед за чеченцами, ингушами, калмыками и другими народами Северного Кавказа… Словно это было вчера, помнит он звонок, раздавшийся в два часа ночи в его гостиничном номере и присланную за ним машину, на которой он, измученный четырёхдневным ожиданием и одолеваемый тревожными и мрачными мыслями, направлялся в Кремль, где помощник Сталина Поскрёбышев предупредил его, что на беседу ему отведено не более семи минут. И за эти семь минут он успел рассказать и Сталину и остальным членам Политбюро, о подвигах, совершаемых дагестанцами на фронте и в тылу, о десятках дагестанцев, ставших Героями Советского Союза, о тысячах добровольцев, ушедших на войну, чтобы защищать страну Советов. И ведь удалось убедить Политбюро поменять решение!
Он будто заново ощутил те эмоции, которые переполняли его на обратном пути из Кремля в гостиницу, ту немыслимую радость и столь же неимоверную усталость от владевшего им напряжения, не говоря уже о переживаниях и бессонных ночах. Дело, однако, того стоило, ведь остался Дагестан на месте!
Да, многое удалось сделать, но не всё. Когда-то он написал в ЦК письмо с ходатайством о переводе Дагестана в ранг союзной республики, обосновав своё предложение высокими социально-экономическими показателями, которые были даже выше, чем у Киргизской, Армянской, Эстонской и Молдавской союзных республик. Ходатайство его осталось лежать под сукном в высоких кремлёвских кабинетах, а ему было указано, чтобы он не поднимал более этого вопроса. Большая политика на маленьком Северном Кавказе…
Даниялов ускорил шаг и повернул к выходу из парка. Выйдя на улицу Маркова, он направился в сторону своего дома. Навстречу шла группа школьников в пионерской форме и алого цвета галстуках. Один из ребят что-то возбуждённо рассказывал остальным, а те, весело смеясь, разом побежали наперегонки к зданию школы. Глядя им вслед, он вспомнил своё собственное детство, босое и холодное, голодное и сиротское, которое обогрелось лишь с приходом Советской власти. Да, этим вот пацанам крупно повезло, ведь они родились уже при социализме, в том обществе, построению которого он и его поколение посвятило не одно десятилетие, да практически всю свою жизнь! Они прошли через множество испытаний, разруху и голод, коллективизацию и репрессии, войны и лишения, горечь и потери, а всё для того, чтобы эти ребята могли спокойно жить в мире, и учиться, и расти полноправными гражданами великой страны. Для этого ведь и проливали кровь миллионы людей, для этого и восстанавливалось в стране разрушенное хозяйство, строились заводы и электростанции, дома, больницы и школы. И сам он, Абдурахман Даниялов, имея мечтой расцвет экономики и культуры своей отчизны, трудился не за страх, а за совесть. Во всяком случае, он может, не покривив душой, сказать, что старался жить и работать честно, оставаться порядочным человеком, не позволяющим себе несправедливости или грубости в отношениях с подчинёнными. Да, он проявлял строгость в тех случаях, когда сталкивался с разгильдяйством, нечестностью или безответственностью, не терпел стяжательства, склок и доносов. Да, пожалуй, тогда их и не было почти!
Ещё он всю жизнь чувствовал себя в неоплатном долгу перед Коммунистической партией, был благодарен русскому народу, давшему ему, бедняцкому сыну, путёвку в жизнь, ведь именно благодаря русским он смог получить высшее образование, и работу, и достичь потом всех тех высот, до которых ему удалось дойти в своей жизни. Через русский язык он открыл для себя необъятный мир русской классики, обогатившей и осветившей всю его жизнь. С самой юности эти книги сопровождали его по жизни, и до сих пор он находит в них ответы на вопросы, которые хотел бы задать жизни.
Сейчас, оглядываясь назад, он понимает, что в жизни он постоянно учился и, оглядываясь вокруг, перенимал всё полезное, и не стеснялся спрашивать. И не боялся дерзать.
2.
Айша положила на раскалённую сухую сковороду очередной тонко раскатанный пласт из белой пшеничной муки и горячо зашептала:
- О, великий Аллах, ниспошли мир и покой душе моего любимого мужа Ансара!
Вот уже многие годы женщина пекла по четвергам традиционные горские лепёшки из пресного теста за упокой души своих близких, перечисляя всех по именам и моля Бога о снисхождении к ним там, где они теперь пребывали.
Имена Ибрагим-бека и Парихан, Ансара и Шахри, Манапа и братьев, родителей Ансара и дядей Айши сотни раз произносились над дымящимися на сковороде лепёшками, запах которых вылетал в приоткрытое окно и должен был достигнуть душ усопших, дабы они, получив свою порцию угощения, равно как и ходатайства перед Всевышним, могли пребывать в удовлетворении и довольстве живыми. А перед всеми этими именами в первую очередь произносилось, как и положено, имя пророка Мухаммеда.
Иногда лепёшки заменялись халвой, ароматный запах которой также был предназначен достичь душ умерших вместе с соответствующими молитвами.
В эти же часы, в нескольких сотнях километров от Буйнакска, в городе Хасавюрте немолодая, некрасивая и нелюбимая Ансаром Кумсият, некогда бывшая его невестой, также на протяжении многих лет размещала на горячей сковороде тонко раскатанный пласт из теста, обращая вместе с молитвой горячие слова к Всевышнему:
- О, Аллах, пошли мир и спокойствие душе моего любимого… двоюродного брата Ансара! ...
3.
Арсен смотрел на сидящую за третьей партой Клару Юрченко и размышлял о том, отправить ей записку или же всё-таки не отправлять. Клара была новенькой и приехала в Дагестан из Владивостока, где отец её служил майором в воинской части, из которой был нынче переведён в Буйнакск.
Девочка понравилась Арсену сразу, даже несмотря на её крошечный рост и густо усеянное веснушками лицо. Карие глаза глядели из-под золотисто-русой чёлки на мир серьёзно и даже чуть настороженно, и именно эта её настороженность привлекала к себе Арсена, которому до Клары не нравилась ни одна из школьных девчонок. Эти серьёзные глаза так взволновали его мальчишье сердце, что он просто ощутил необходимость сказать ей об этом.
По правде говоря, записка была уже два дня как написана, и, поразмыслив, он даже решил, что для такой… воздушной девочки, как Клара, простой запиской обойтись нельзя, а нужно её художественно оформить, и тогда он красиво обвёл текст витиеватой рамочкой, пририсовав в углу что-то похожее на цветок. Записка гласила: «Клара! Ты мне нравишься! Давай с тобой дружить!» и оставалось лишь незаметно подсунуть её адресату и ждать ответа.
После уроков, когда класс почти опустел, а Клара замешкалась у своей парты, выкладывая из портфеля его содержимое и что-то в нём сосредоточенно выискивая, Арсен, посвистывая, прошёл мимо неё и небрежно закинул записку в девочкин портфель.
Вечер прошёл в томительном ожидании завтрашнего дня, когда, по его расчётам, Клара, прочитав записку, должна была ответить ему, как он надеялся, утвердительно.
На следующий день Клара по-прежнему не обращала на него внимания, зато Татьяна Николаевна, неожиданно вызвав Арсена с урока физкультуры, повела его в учительскую, где у стола завуча Ольги Михайловны сидела его мама.
- Это ты писал? – зловещим шёпотом спросила Татьяна Николаевна, брезгливо держа двумя пальцами листок бумаги с текстом, обведённым красивой рамочкой и с цветком в углу.
Увидев свою записку в руках ненавистной учительницы, Арсен почувствовал, как кровь прихлынула к его щекам. Мальчик молча стоял, не поднимая глаз и слыша, как смущённая мать переспрашивает у Татьяны Николаевны, что это за листок.
Сидевшая рядом Ольга Михайловна лишь качала головой и укоризненно смотрела на Арсена.
- Ты что же это себе позволяешь, а? – Голос Татьяны Николаевны постепенно набирал высоту. – Вместо того чтобы учиться, пишешь какие-то глупые записки и отвлекаешь от занятий девочку, отличницу! Когда она дала мне эту записку, я просто была в шоке!
От возмущения голос учительницы достиг совсем уж высокой ноты, и Арсену показалось, что дальше она уже просто не потянет. В другой раз он просто бы расхохотался, но сейчас ему было не до смеха, и весь охваченный унижением, он стоял с опущенной головой, не произнося ни единого звука.
- Сынок, зачем ты это написал? – виноватым голосом спросила его Фарида. – Какая может быть дружба между девочкой и мальчиком, а? Ты должен думать об учёбе, а не о дружбе!
- Вот именно! – снова вступила в бой Татьяна Николаевна. – В таком возрасте думать о таких вещах! Это же просто не-до-пус-ти-мо! Ольга Михайловна, а вы что думаете обо всём этом?
- Э-э… видите ли… я, разумеется, также считаю, что … э-э… рановато, рановато! – Казалось, что Жданова вот-вот расплачется. – Ты видишь, Арсен, вот сидит твоя мама, которую я очень уважаю… И папу твоего мы все очень уважаем… И вот ты их позоришь своим поведением! Не стыдно тебе?!
Мальчик по-прежнему хранил молчание.
- Ну что ты молчишь? - воскликнула Татьяна Николаевна. – Скажи что-нибудь! Стыдно тебе за свой поступок или нет?
Видя, что ответа от Арсена не дождаться, она обратилась к завучу:
- Я хочу поднять данный вопрос на родительском собрании… и, конечно, на классном часе. Полагаю, что это должно послужить примером для остальных… в смысле того… чего нельзя делать! Мы же все понимаем, что начинается с маленькой записочки, а закончиться может… неизвестно чем!
- Нет-нет, ни в коем случае! – поспешно сказала Жданова. – Думаю, что сегодняшнего разговора вполне достаточно. – Заметив недовольное лицо Татьяны Николаевны, она добавила: - Ну, если подобное ещё раз повторится, тогда, конечно! Так ты всё понял? – спросила завуч у мальчика.
Не ответив, Арсен ринулся из учительской и, миновав свой класс, выбежал со двора. Оказавшись на улице, он остановился в нерешительности, а потом побежал в сторону городского стадиона. На стадионе всегда кто-то занимается, и если ему не удастся самому поиграть в футбол, то всегда можно посмотреть, как играют другие.
Вечером он долго ворочался без сна в своей постели, раздираемый обидой и разочарованием в этой девочке с золотисто-русой чёлкой и серьёзным взглядом карих глаз. Эх ты, ябеда, мысленно обращался он к Кларе, ябеда ты и больше никто! Отныне она уже не тревожила его воображение, и когда на следующий день Арсен вошёл в свой класс, третья парта лично для него была пуста.
4.
Шамиль отличался от своего брата во всём, как внутренне, так и внешне, и потому к концу дня его школьная форма выглядела так, словно он её только что надел, а безупречно повязанный пионерский галстук сидел на его шее прочно и не съезжал ни вправо и ни влево, как это бывало у других ребят.
Большие серые глаза мальчика смотрели на мир серьёзно и пытливо, да и сам он был весь серьёзный и степенный, унаследовав от матери столь присущие ей выдержку и уравновешенность.
Если Арсен не прятал обыкновенно своих эмоций, воспринимая окружающий мир с одинаково шумным восторгом и максимализмом, то его брат, войдя в подростковый период, вполне приучился скрывать свои чувства за внешней невозмутимостью и кажущимся равнодушием, хотя на самом деле не был равнодушным, а просто в какой-то момент понял, что проявлять свои чувства вовсе и не обязательно.
Братья были ещё далеки от времени, когда друзья каждого становятся друзьями общими, и потому у обоих имелись собственные друзья, соответствовавшие их темпераменту.
Друзья Шамиля принадлежали к категории «домашних» детей, которых родители считали нужным занять музыкой, или рисованием, или спортом, или даже бальными танцами, кружок по которым активно функционировал в буйнакском Доме пионеров, возглавляемом неутомимой и энергичной Галиной Михайловной Диденко, колоритной дамой неопределённого возраста, чей крошечный рост нисколько не мешал кипучей и бурной её деятельности на посту директора.
Как сам Шамиль, так и его закадычные друзья Русик, Тимур и Мурад, во всём отличались примерностью и никоим образом не создавали своим родителям неудобств в плане укора в плохом воспитании.
Друзья Арсена были, как и он, подвижными, бойкими и шкодливыми, и чувствовали себя на улице гораздо лучше, нежели дома или в школе. С Ханчиком, Абиком, Михой и Зауром Арсен мог часами гонять в футбол, или отправиться на речку, или, перелезши через чужую изгородь, полакомиться в чужом саду чужими яблоками, - словом, в равной степени они обожали и свежий воздух, и озорство ради самого озорства. Это не означало, что для окружающих они были хулиганами, каковыми они и в самом деле не были, как не были и благовоспитанно-прилежными чадами. Это были обычные живые и подвижные мальчишки, которых родители в меру баловали и в меру наказывали.
В отношении строгости наказания мнения у Арсена и у его матери Фариды принципиально различались. Фарида, раздражённая многочисленными жалобами школьных учителей, зачастую теряла терпение и, забыв о методах и приёмах педагогического воздействия, рекомендованных известными педагогами Песталоцци, Ушинским и Макаренко, в сердцах хваталась за старый ансаровский ремень и принималась бегать по всему дому за младшим сыном, который, ловко уворачиваясь от неумолимых взмахов ремня, отчаянно вопил в притворном ужасе:
- Ай-яй-яй, мамочка, что ж ты делаешь! Ты забыла, что я родился восьмимесячным и обвитым пуповиной?! Меня бить нельзя!
Устав гоняться за сыном, Фарида со вздохом убирала ремень, не забывая при этом пригрозить сыну:
- Вот подожди, я всё расскажу твоему отцу, паршивец ты этакий, пусть он с тобой разбирается!
Арсен, поняв, что гроза миновала, тут же сбегал во двор или на улицу, где его поджидали гораздо более положительные эмоции, а позже возвращался обратно в дом, стараясь незаметно прошмыгнуть в свою комнату и гадая, доложила или нет мать отцу о его проделках.
Имран не особо вникал в процесс воспитания сыновей и, обращаясь к ним с дежурным вопросом: «Как там у вас в школе дела?», не очень-то и вслушивался в ответы, у обоих звучавшие одинаковым «Нормально!», которое на самом деле положительно разнилось по своей сути. «Нормально!» Шамиля и «Нормально!» Арсена были столь же разными, как и они сами, однако Имран, вполне довольствуясь ответом, не слишком над этим задумывался. Иногда Фарида, обозлённая проделками младшего сына, ставила мужа в известность о них, и тогда, призвав к себе Арсена, Имран грозно сдвигал брови и говорил с металлическими нотками в голосе:
- Ты что же это, негодник, себе позволяешь, а? Тебе не достаточно сказанного одного раза? Или ты не понимаешь русского языка? Может, тогда другой язык поймёшь? Иди-ка сюда ближе!
Влепив сыну подзатыльник, по его мнению, необходимый для воспитания, Имран завершал свою речь грозным рыком:
- Вон отсюда! И чтоб на глаза мне не попадался, а то…
Арсен, удовлетворённый тем, что всё уже позади, вылетал из комнаты, не дослушивая, что же будет «а то…».
В свою очередь, Шамиль счастливо избегал подобных сцен, почти не подавая к ним повода, а если видел, что отец рассержен, то предпочитал укрыться где-нибудь, благоразумно выжидая, пока гроза минует и Имран вновь обретёт обычное своё расположение духа.
Отношения с девочками были у Шамиля скорее сложными, чему способствовали природная его флегматичность и неожиданно проснувшееся в нём чувство собственного достоинства, не позволявшее ему поворачивать в их сторону свою голову, а тем более разговаривать с ними. Если девочки его и интересовали, то он никоим образом этого не показывал, но когда Русик передал ему слова, сказанные о нём Женей Рашидовой, одноклассницей, втайне занимавшей мысли Шамиля и заявившей безапелляционно: «Красивый мальчик, но слишком уж корчит из себя принца! Все девочки так считают!», он был сильно уязвлен и ещё больше замкнулся в своей неприступной броне. Столь нелестная оценка в одинаковой степени его расстроила и покоробила, заставив, однако, призадуматься над тем, как он выглядит в глазах окружающих людей. Ему очень не хотелось казаться принцем, и Русик, заметив, как помрачнел его друг, посоветовал ему держаться с девочками проще.
- Они думают, что ты слишком о себе высокого мнения, потому что не знают тебя по-настоящему! Ты должен их переубедить!
- Да кто они такие, чтобы я их переубеждал! – с досадой воскликнул Шамиль. – Слишком много чести!
- Они такие же люди, как и мы! – сказал Русик, у которого было четыре сестры, с которыми он был весьма дружен.
- Я не говорю, что они не люди, - вспомнив о Марьяше, поспешно произнёс Шамиль, - просто они сами чересчур много о себе воображают!
- И всё-таки держись проще! – повторил Русик. – Вот увидишь, они поменяют своё мнение и им ещё станет стыдно, что они так говорили!
Поразмыслив, Шамиль решил всё же последовать совету своего друга, и, увидев на следующий день по дороге в школу Женю, поравнялся с ней и сказал, стараясь придать своему голосу как можно больше непринуждённости:
- Привет! Как дела?
- Нормально! – опешив, ответила девочка, никак не ожидавшая вопроса.
- Смотрела вчера по телику «Гусарскую балладу»? – продолжал Шамиль, как ни в чём не бывало.
- Смотрела… Тебе понравилось?
- Да, а тебе?
- И мне тоже!
После некоторой заминки мальчик спросил:
- У нас ведь первый урок алгебра?
- Угу… Так боюсь, что меня спросят!
- Не бойся, если что, я тебе подскажу!
- Хорошо! – ответила Женя, не веря своим ушам.
«Что это с ним?» - сказала она позднее подружкам. - «Так изменился, совсем по-другому себя ведёт и уже не корчит из себя принца!»
- Девочки, наверное, мы его просто не понимали! – авторитетно заявила староста класса Умарова Рая. – Бывает же так, что кажется один человек, а на самом деле – другой!
- Бывает! – согласились девочки, втайне обрадованные тем обстоятельством, что Шамиль, всегда вызывавший у них определённый интерес, стал теперь и проще и доступней.
5.
Зимою семьдесят пятого года Буйнакск снова основательно потрясло, и вконец напуганные люди стали покидать город. Не менее трёх десятков коренных буйнакских семей перебрались в Махачкалу, некоторые подались в Москву и другие крупные города, а кто-то и вовсе оказался в Прибалтике.
Постепенно, однако, паника улеглась, а те, кто ей не поддался, продолжали жить в своём городке, подчиняясь обстоятельствам и смирившись с неизбежным.
«Кто-то должен ведь здесь остаться! – с горечью шутили буйнакцы. – Не бросать же всем город! Да и от судьбы никуда не денешься!...»
Именно эти люди составляли костяк города, и именно они олицетворяли дух города, вот уже более сотни лет привлекавший к Буйнакску иноземцев. Русские, оставшиеся здесь после первого землетрясения, подобно их собратьям из предыдущего столетия пустили в городке свои корни, и к тому же Буйнакск активно заполнялся жителями далёких высокогорных аулов, в результате чего вполне являл собою этнографическую смесь, где буйный горский дух мирно уживался с природным русским добродушием.
Таким образом, невзирая на природные катаклизмы, жизнь в городке продолжалась, и жители его, как и всегда, днём работали, а вечерами коротали свой досуг в кино или перед телевизором, тогда как завсегдатаи Ленинской улицы по-прежнему совершали по ней неспешный вечерний променад, приветствуя друг друга и обмениваясь новостями культурного и иного свойства.
* * *
- Прошу тебя, Саидбек, не говори сразу «нет»! Просто возьми и подумай, как мы будем здесь жить и в любой момент ожидать очередного толчка! Раз уже однажды затрясло, значит, будет и дальше повторяться! А я не могу жить в постоянном страхе!
Саидбек отложил в сторону газету и принялся неторопливо раскуривать трубку. В молчании попыхивая ею несколько минут, он словно сосредоточился на какой-то своей мысли, и затем произнёс, наконец:
- Послушай, жена, с чего ты решила, что затрясти может только у нас в Буйнакске? С таким же успехом это может случиться где угодно! Это во-первых, ну, а во-вторых, я не желаю оставлять то место, где я провёл почти всю свою сознательную жизнь! В конце концов, здесь мой дом, моя дочь и внуки…
Разия-ханум поправила оборочку на красивом халате из голубого китайского шёлка с вышитыми на нём драконами и сказала с горячностью:
- Но я же не прошу тебя уезжать из Дагестана! Просто мы переберёмся в Махачкалу, которая всего лишь в сорока минутах езды отсюда! Дети будут к нам приезжать… а может, потом и сами переберутся вслед за нами! Вон сколько буйнакцев уже уехало за последнее время: Ахкуевы, Саидовы, Салаватовы, Абдулатиповы, Абрамовы… да всех и не перечесть! Они тоже, как и ты, коренные буйнакцы, однако ведь перебрались в Махачкалу, потому что… думают о своих детях и об их будущем!
Такие разговоры в семье Саидбека повторялись каждодневно, и он, злясь на жену, ловил всё же себя на мысли, что и сам нет-нет да подумывает о переезде. Старый дом вряд ли выдержит ещё один толчок, так не вечно же его ремонтировать! И всё же окончательное решение им откладывалось.
- Ну, и потом… я ведь думаю о нашей с тобой дочери, - продолжала Разия. – Лучше всё-таки нам её отсюда увезти, а не то обязательно найдётся кто-то, кто скажет ей, что она нам не родная. И каково ей будет узнать об этом, а? Что скажешь?
Не находя что ответить, Саидбек молчал. В принципе, он не имел ничего против Махачкалы, город ему нравился, друзей и родственников там было немало, да и возможностей для профессии открывалось больше. Надо будет поговорить с Имраном, решил он, возможно, зять тоже захочет перебраться в столицу.
* * *
- Я отсюда не уеду никуда! – сказала Айша, когда сын рассказал ей о своей беседе с тестем.
- Да я, мам, и сам не хочу уезжать!
Имран вытащил из пачки сигарету и поднёс к губам, но, спохватившись, тут же убрал её обратно в пачку, не позволяя себе курить ни при отце когда-то, ни при матери сейчас. Айша заметила движение сына, но не стала, как обычно, говорить ему о вреде курения, потому как была слишком взволнована разговором. Да, землетрясение сорвало с насиженного места многие буйнакские семьи, но её, Айши, место здесь, в этом доме и в этом городе, с которым её столько связывает.
И Фарида была крайне взволнована известием о том, что её отец подумывает о переезде. Терзаемая страхами, она и сама была не прочь уехать отсюда, поскольку отныне это место в её сознании было связано с кошмаром подземной стихии, и она то и дело испуганно замирала, прислушиваясь к тому, не раздастся ли вновь тот угрожающий гул.
Свекровь, однако, необычно резко пресекла её попытку развить эту тему.
- Прекратите, в конце концов, этот разговор! – сказала Айша. – И запомните, что с нами случается лишь то, что должно случиться, не больше и не меньше. От предначертанного не укроешься нигде! И пусть уезжают хоть все, а я останусь здесь, в том городе, куда привёз меня мой муж, и в том доме, где он меня поселил. Я и мысли не могу допустить, что в этом доме могут поселиться чужие люди!
Вопрос был снят, и жизнь их продолжалась в том же ключе, что и прежде.
А Саидбек с Разией, продав свой буйнакский дом, всё же перебрались в Махачкалу, приобретя по весьма сходной цене вместительный дом на улице имени революционера Ермошкина и поселившись в нём вместе со своей приёмной дочерью Заремой.
6.
Больничный обход завершился, и врачи, покончив с заполнением историй болезней своих пациентов и сделав новые назначения, позволили себе, наконец, расслабиться, сидя в ординаторской и медленно попивая обжигающий грузинский чай вприкуску с твёрдым, мелко наколотым рафинадом.
- Какие всё-таки у нас дети молодцы! – с чувством сказала Елизавета Степановна, врач-терапевт с двадцатилетним стажем, пробегая глазами свежий номер «Молодёжи Дагестана». – Я хоть и вышла давно из молодёжного возраста, а всё равно люблю читать эту газету! Послушайте-ка, что пишет наша молодёжь!
Поправив на переносице очки, она принялась с выражением читать: «Дорогая редакция! Говорят, мы не похожи на школьников шестидесятых годов. Меньше идеализируем мир, больше подмечаем конкретные вещи. Может, поэтому в наших сочинениях о литературных героях нет книжности. Надо учиться мыслить! Мы десятиклассники. В последний год учёбы в школе, наверное, нужно пристальней присмотреться к себе, спросить себя, готов ли ты к жизни, чего хочешь? Какие личности нужны нашему обществу? Волевые, смелые? Мы спорим об этом в классе. Некоторые ребята заявляют, что не хотят быть похожими на кого бы то ни было, подражать какому-то герою, желают быть самими собой…»
- Да-а! – протянула Зумруд. – Судя по этому письму, дети у нас правильные и подход к жизни у них здоровый!
- А кто это написал? – поинтересовался молодой ординатор Наби Магомедович.
- М-м-м, старшеклассницы махачкалинской школы номер тринадцать, – ответила Елизавета Степановна, взглянув на подписи.
- Молодцы! - сказал заведующий Исмаилов и обратился к Наби Магомедовичу:
- Пойдём, что ли, покурим!
Вместе они вышли в коридор, оставив коллег-женщин сидеть в ординаторской. В этот момент дверь ординаторской распахнулась и на пороге появилась старшая медсестра Соня, которая возбуждённо воскликнула прямо с порога:
- Там, в соседнем отделении, женщина принесла на продажу индийские футболки!
- А больше ничего нет? – разом спросили женщины.
- Кажется, есть ещё платочки носовые, если не разобрали! Весь персонал как налетел, ужас!
- Я вчера была у одной спекулянтки, у неё такие красивые вещи… но так дорого! – сказала Зумруд. - Правда, она не возражает, если частями отдавать… Я не удержалась и взяла одну кофточку, не знаю теперь, что мой Халил на это скажет, ещё ему не показывала! Эта кофта стоит, как две наши зарплаты!
- Всё-таки хочется к празднику себя чем-то побаловать, правда? – обратилась к сидящим Соня.
- Ну да! – ответила за всех Зумруд.
- Интересно, почему у нас такая скудная лёгкая промышленность? – сказала Нателла, врач-интерн, бойкая и весёлая девушка, которая была всеобщей любимицей и которую медицинский коллектив их отделения почитал своим долгом воспитывать, поучать и при этом баловать шоколадками и конфетами. – Ракеты строим, заводы, станки, а вот одежды нормальной в магазинах как не было, так и нет…
- Точно! Вон соседка моя недавно ездила в Болгарию, так там всего полно! – сказала Елизавета Степановна, работавшая в отделении со дня основания. - А мы, великая держава, всем помогаем… той же Болгарии… а в магазинах ничего нет, всё с рук берём!
- Наверное, поэтому все евреи вдруг вздумали рвануть в Израиль! Но, правда, не особенно-то их и отпускают!
- Честно говоря, девочки, я их не пойму! Жили себе здесь столетиями, и вдруг раз! – решили уехать… Спрашивается, чего им здесь не хватало!
- Ну, говорят же, что Израиль их родина…
- Да какая там родина! Родина – это где родился и вырос, а они вдруг срываются целыми семьями с насиженных мест и… уезжают в никуда!
- Ну почему же в никуда? Им там вроде государство хорошо помогает с жильём, с работой, с пособиями…
- Ну, не скажите! Сколько таких, которые здесь, в Советском Союзе, в профессорах и доцентах ходили, а там еле-еле продавцами апельсинов да уборщицами устраиваются, да ещё и рады и счастливы, что нашли себе хоть какую-то работу!
- Это, конечно, верно, но… Я, если хотите знать, их совсем не осуждаю. Говорят, там полным-полно продуктов всяких, и одежды, и всего прочего, вот они и едут туда!
- А я очень даже осуждаю! Родину на продукты менять?! Извините! Я таких вещей не понимаю! – воскликнула Елизавета Степановна.
- Что поделаешь, уж так человек устроен! – сказала Зумруд. – Недаром ведь говорят, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше! Вот они и едут туда, где лучше!
- Нет, вы меня всё равно не переубедите! – сказала резко Елизавета Степановна.
- А мы что, лучше живём, чем евреи, что ли? - воскликнула Соня. – Да у нас у всех кучи проблем! Но при этом мы ведь не уезжаем из Дагестана целыми семьями!
- А зачем нам уезжать? Мы у себя дома находимся!
- А они что, не у себя дома? Они тоже здесь родились и жили!
- Девочки, это разговор бесконечный! – вмешалась молчавшая до этого Малика. – Я, например, тоже не хотела бы, чтобы наши люди уезжали из страны, но… с другой стороны, если они хотят, то зачем им мешать, удерживать, чинить препятствия? Пусть себе едут, если им там лучше! Почему власти их не отпускают, я не могу понять?
- Как это почему? Ясное дело, начнут отпускать, так полстраны и уедет! – засмеялась Зумруд.
- Ну, зачем так говоришь? Куда уедет полстраны? Как говорится, там хорошо, где нас нет! Пусть, в конце концов, поедут, куда хотят, поживут там, а не понравится – пускай возвращаются обратно домой. Разве не так?
- Так-то оно так, но… Вот у нас соседи-евреи уехали тихо-тихо, слова никому не сказав, просто снялись с места – и тю-тю! А потом мы вдруг узнаём, что они и дом успели продать, и мебель, а уехали, так сказать, по-английски, под покровом ночи, даже не попрощавшись… А мне, например, обидно, ведь столько лет рядышком жили!
- Боялись, небось, чего-то! Удачу, например, спугнуть… – сказала Соня.
- А интересно было бы куда-нибудь поехать за границу, правда же? – мечтательно произнесла Нателла.
- Ещё бы! Кстати, я слышала, что можно поехать по линии «Спутника», только сперва нужно посетить соцстрану, а уже потом капиталистическую, иначе, говорят, не выпускают!
- Почему так, интересно?
- А кто их знает, что там у них в голове! Я лично и в соцстрану с удовольствием бы поехала, хоть в Венгрию, хоть в Румынию…
- В Венгрии, кстати, нас, советских очень не любят!
- А где нас любят, покажите мне такое место!
* * *
Евреи действительно уезжали из Советского Союза, делая это с величайшими предосторожностями и объясняя свой отъезд стремлением жить на «земле обетованной», где им обещались свобода, равенство, братство – и сытость.
В Советском Союзе сытости не было, как не было, впрочем, и голода, и не было ещё двух вещей – свободы слова и свободы иметь много денег. Это страшно не нравилось «диссидентам», как стали называть тех людей, которые пожелали покинуть свою страну. Запад заманчиво предлагал им и то и другое, а в СССР они уже получили всё то, что он мог им дать – образование, жильё и работу. Образование было хорошим, а вот жильё в лучшем случае представляли так называемые «хрущёвки» - небольшие квартирки в однотипных домах с низкими потолками и одинаково убогим государственным ремонтом. Жильё, правда, было бесплатным, но обстоятельство сие воспринималось как данность, и никому не приходило в голову благодарить за это Советское государство.
По сравнению с Западом, работа в Союзе была низкооплачиваемой, но зато стабильной, и те, пусть небольшие, деньги, которые государство платило своим гражданам за их труд, давали им возможность и кормиться, и отдыхать на бесплатных курортах Чёрного моря и Кавказа, и спокойно ездить из одного конца страны в другую.
Рабочий класс в стране Советов, находясь в достаточно привилегированном положении, имел неплохие социальные льготы в системе распределения жилья и путёвок, а также мест в детских садах и яслях. Да и научная интеллигенция не была обойдена вниманием, получая свои льготы в виде высоких зарплат, квартир и автомашин, а уж интеллигенция творческая, вдобавок ко всему, имела солидные гонорары и всякого рода государственные премии, не говоря уже о различных творческих союзах и домах отдыха.
Учитель, врач и инженер имели в стране наибольший авторитет, у крестьянства была своя собственная ниша, ну, а студенты и школьники, получив от государства бесплатное образование, тут же им и трудоустраивались. В целом, все граждане СССР имели возможность учиться и лечиться бесплатно, подкрепляя своё здоровье в бесплатных же санаториях и на курортах.
Страна была огромной, и в равной мере обеспечить её жителей изобилием у власти пока что не получалось, но люди, привыкшие с пониманием относиться к трудностям, в большинстве своём не роптали, а продолжали трудиться, спокойно рассчитывая на то, что последующим поколениям непременно достанется всё то, чего они недополучили.
Всё это, разумеется, не могло не раздражать Запад, развернувший беспрецедентную пропаганду собственного образа жизни и собственных ценностей, включавших всяческие свободы, и некоторые советские граждане услышали этот призыв – и возроптали.
Роптала – очень скрытно – определённая часть интеллигенции, для которой всё было плохо в этой стране, и чьи претензии сводились главным образом к неудовлетворённым амбициям, и они осторожно высказывали эти свои претензии друг другу и тем из единомышленников, которых мало-помалу набиралось у них всё больше.
Евреи в СССР жили ничуть не хуже, а некоторые даже и лучше остальных граждан, прочно заняв свою нишу в сфере науки, культуры и торговли. Если у еврейского ребёнка был талант, он шёл в поэты, актёры или композиторы, а если таланта не было, то он отправлялся в парикмахеры либо заведовать базой или продовольственным складом, вся система деятельности которых приносила весьма хорошие так называемые «левые» доходы, от которых не отказывались и некоторые другие дагестанцы.
Грозный ОБХСС всегда был начеку, внимательно надзирая за нарушениями в виде хищения социалистической собственности, но работникам советской торговли как-то удавалось с ним договориться, и они подворовывали себе тихо и осторожно, опасаясь при этом выставлять на всеобщее обозрение лишнюю сотню советских рублей, происхождение которых им пришлось бы объяснять компетентным органам.
При всём этом в стране всё же имелись свои подпольные миллионеры, хотя и вынужденные прятать от всевидящего ока милиции и КГБ собственные денежки, наполняя ими трёхлитровые баллоны и закапывая их где-нибудь в саду.
Дагестан, как и всегда, не оставался в стороне от всеобщих процессов и тоже имел как своих подпольных миллионеров, так и своих сограждан-евреев, вдруг возжелавших побыстрее ступить на вожделенную «обетованную» землю. И выезд их из страны дагестанцы воспринимали как знак беды, ибо они полагали вполне обоснованно, что с отбытием евреев уходит из государства б а р а к а т, иначе говоря, благоденствие.
Советская пропагандистская машина отвечала на подобные «поползновения в сторону» в том числе и созданием мощных патриотических песен, в которых говорилось о том, что пусть «та земля теплей, а Родина милей» и что где-то по Нью-Йорку, непременно холодному, или же по Лондону либо Мюнхену, тоже отнюдь не солнечным, ходит-бродит совершенно одиноко «смоленский мальчишка Иван», у которого была когда-то семья, отнятая у него потом войной, и которого война эта забросила в чужие заморские края, где при ярком свете неоновых реклам он остро ощущает свою неприкаянность, и всё вспоминает росшую под окном родительского дома ветлу, и отца с матерью, и свою родину, которая всё равно намного «милей».
Марьяша, как всегда принимая близко к сердцу все тексты песен о войне, испытывала пронзительную жалость к этому смоленскому Ивану, представляя, как он одинок и заброшен, шагая по многолюдным и чуждым западным улицам, никому не нужный и, конечно же, продрогший и голодный. И она в своём воображении представляла, что кто-то могучий и добрый сумеет в конце концов протянуть ему руку и помочь воротиться на родину в СССР…
Когда она узнала, что их соседи Ханукаевы, а также семейство Слёзкиных отбыли в Израиль, она сильно удивилась, не представляя себе, что где-то людям может житься лучше, чем в Советском Союзе. Видя, как Васька Градинарь, оставшийся без закадычного дружка, мается в одиночестве у подъезда, куря одну за другой сигареты, она даже испытала к нему невольное чувство жалости, подумав, что Мишке всё-таки следовало остаться с другом или же забрать его с собой.
Позже, прислушиваясь к разговорам взрослых, она уяснила себе, что все эти люди уезжают так далеко и насовсем по одной простой причине, а именно из стремления к спокойной и сытой жизни.
Насчёт сытости она не знала, а вот почему они считают, что в Дагестане неспокойно, она так и не поняла. На её вопрос Юсуп с Маликой ответили кратко: «Им, наверное, виднее!», после чего тема в семье была закрыта.
Люди, однако, продолжали её обсуждать, и дело дошло до того, что когда на проходившей в Брюсселе конференции была высказана обеспокоенность по поводу того, как живётся в СССР евреям, один из дагестанских учителей, Буньямин Пашаев, обратился в газету «Дагестанская правда» с гневным посланием. «Снова, в который уже раз, - писал он, - господа сионисты собираются постоять за советских евреев, «защитить» их права. У меня большая семья: родители, жена, пятеро сыновей... Двадцать лет я учительствую. Двадцать лет учу детей, совершенно не задумываясь над тем, кто из них какой национальности. Передо мной, учителем, прежде всего человек, которого я стремлюсь научить, воспитать в нём всё хорошее, доброе. Знаю, что и ученики видят во мне не представителя определённой национальности, а прежде всего учителя. И от того, какой я учитель, зависит мера их уважения и любви. И вот некоторые господа хотят меня и мою семью взять под защиту! Мы в этом не нуждаемся… Не лучше ли правящим кругам Израиля подумать о миллионах обездоленных, живущих в капиталистических странах, помнить о жертвах Хатыни и Бабьего Яра, делать всё, чтобы не повторились ужасы войны и насилия… »
Всё же процесс эмиграции вовсю набирал обороты, и уже отдельные дагестанцы стали подумывать над тем, чтобы под видом евреев как-нибудь и куда-нибудь уехать в поисках лучшей доли.
Продолжение следует...