Машины спешно уезжали, кто налегке, кто с открытыми багажниками, из которых торчал скарб, а кто и сверху навалил всякого, да перевязал ремнями или верёвками.
— Дед, может и нам уехать? — робко спросила бабка.
— На лопате верхом? — съязвил дед. — На чем ехать? Давно ли ты видела автобус?
— Давно, — вздохнула бабка.
Рейсовый автобус перестал ходить, когда по телевизору сказали, что в район просочились группы террористов. Да и куда им ехать? Кто их ждёт? А картошку кто будет копать? Одни они на этом свете, как два сросшихся перста. Есть внук, жил в Москве, компьютерщик, да давно перебрался в Барселону, нет от него вестей. Да и когда в Москве жил, ни разу не приезжал в гости. Только в детстве бывал пару раз, на каникулах. Наталка, дочь, говорила, что у них там, в Москве, своя, особенная атмосфера. Им некогда. Ну некогда и некогда. Занятые. Дочь и внук сами не звонили, не писали, на звонки не отвечали.
Лишь однажды позвонил её хахаль, сообщил, что Наталка умерла, срочно нужны деньги на похороны. Собрали дед с бабкой все свои сбережения да и отправили на карточку, оставили себе немного на проезд и первым поездом в Москву. Опоздали, похоронили без них. И на порог не пустили. Дверь открыла незнакомая нечёсанная женщина. Выслушала, исчезла, а через минуту вернулась — вручила им урну, там, говорит, теперь ваша Наталья. И захлопнула дверь.
Урну они похоронили на деревенском кладбище. Человек из земли вышел — в землю и должен залечь. И больше у них не было никого. Крест на кладбище, кошечка Меланья, собака Жучка, петух Евсей и три курочки без имени.
Пока старые размышляли, прибежал Петька, сосед. Так, говорит, дед и бабка, живо собирайтесь, вместе поедем! Не оставлю вас! Ждите, заеду!
И убежал, весь в заботах.
Старики обрадовались, засобирались. Надо же, помнят о них! И хоть и ехать некуда, а оставаться страшно, все уехали. А в России ведь свои, не бросят, помогут.
— Документы взяла?
— Вот они, в сумке!
— Деньги?
— При себе, спрятала!
— Икону возьмём, она ещё матери моей. Кошечку Меланью берём с собой, а Жучку отвяжем, положи ей в кастрюлю макарон с плиты и колбасы отрежь, побалуй. Придется ей пока на вольных хлебах, потерпит немного, чай не навсегда уезжаем. Неделя-другая и вернёмся, не пропадёт.
Курям надо корма насыпать, да и курятник растворить, в огороде пусть пасутся, червячка или муху найдут и то радость. Куртки не забыть взять тёплые, холодает уже по вечерам.
— Да куда ж их, куртки, дед? Мы и эти-то сумки не унесём!
— Ничего, Петро поможет, наденем пока на себя, потом снимем в машине, если будет жарко.
Собрались. Доволоклись кое-как до обочины. Сели на сумки. Ждут. Мимо проезжают машины, сигналят, а Петькиной, голубой Тойоты, пока нет. Просидели до вечера. Стемнело. Нет Петра. Понуро побрели обратно домой. Молчали. Кошечка семенила рядом.
На следующий день к ним зашла Салтычиха и сказала, что Петька уехал, с женой, детишками, тёщей и тестем. Видимо, у тестя машина не завелась, пришлось брать с собой. И поехал он по другой дороге, в объезд, застеснялся старикам показаться и отказать.
— Остаёмся, деваться некуда, — сказал сурово дед.
— А ты чего же? — спросила бабка у Салтычихи.
— А я никуда и не собиралась. Нечего панику разводить. Власть про эвакуацию ничего не говорила. Известят, как положено, скажут по телевизору. Пришлют автобусы и заберут. Таков порядок. Так и в Припяти было, когда нас из Чернобыля эвакуировали, в апреле восемьдесят шестого.
— Ну, будем ждать, — сказала бабка. — Может, ещё всё обойдётся?
На западе грохотало, занималось зарево.
— Наши бьются, — сказал дед, — Победят, конечно.
— Победят, — кивнули бабы, — А как иначе.
Так они и остались. Канонада то усиливалась, то затихала. Через деревню на всех парах проскочили танк и тентованный грузовик с пушкой, но не остановились, пропылили дальше. В небе с резким гулом пролетали самолеты с красными звездами на крыльях. Затем вдалеке слышались разрывы. По телевизору ничего не сообщали и автобусов не было.
***
— Хлеб закончился, — сказала бабка через пару дней. — Дед, ты бы сходил в магазин. Только ты тихонечко иди, мало ли что.
Дед взял сумку и пошёл. Непривычно было идти по опустевшей деревне. На улице валялись брошенные в спешке вещи. Они не пригодились во время сборов односельчан, были отсеяны, как малоценные, или не влезли в автомобили при бегстве. Отвязанные собаки в ошейниках сбились в кучу и облаяли деда. Одна собака, породы боксёр, была в наморднике. Бедный, как же он теперь? — подумал дед и решил: надо бы снять. Но боксёр не дался, отбежал.
А дед уже не обладал такой прытью, как в молодости. Сдерёт намордник, как приспичит, подумал дед. Они всегда так делают, за сучок зацепят и тянут, собаки умные. А если не сдерёт — в другой раз поймаю, как намается, и освобожу. И пошёл дальше.
Магазин оказался закрытым. Дед посмотрел на часы, время — три по полудню. Да ведь продавцы тоже поди уехали, дошла до него запоздалая мысль.
— Магазин закрыт, побудем пока без хлеба, — сказал дед, вернувшись.
— Тогда лепёшек напеку, мука есть, — ответила бабка.
— Напеки, — кивнул дед.
На следующий день дед снова пошел в магазин, проверить, вдруг открылся. И увидел разбитую витрину, рассыпанный на асфальте сахар, смятую коробку с чаем, растоптанные печенья, банку зелёного горошка в кустах спиреи, перед ступеньками. Дверь по-прежнему была на замке, но магазин обнесли. Лезть внутрь дед не стал, сказал бабке, что закрыто.
Дед ходил и к Салтычихе, но увидел замок на дверях. То ли за ней приехали автобусы, то ли своим ходом подалась из деревни. Без людей как-то опустело все вокруг и впервые дед почувствовал себя одиноким. Когда отключилось электричество, дед сходил к щитку, пощёлкал вводным тумблером, рычажками автоматов — ничего. Вернулся в дом.
— Что там, дед?
— Наверное где-то обрыв на линии, скоро приедут, починят.
Теперь они жгли свечки по вечерам. Дед читал книгу, молча шевеля губами. Бабка вздыхала в уголке, тихо плакала. Выкопали картошку.
Андрей Творогов. Продолжение тут.