Есть у меня старший брат, а у него была девушка. Противная такая, говорит, слова растягивает, губки куриной гузкой постоянно сложены, глазами с накладными ресницами постоянно хлопает. Как крыльями, того гляди, взлетит. И всё-то ей было не так, всё не этак, а еще она была, как она сама говорила, тонкой организации души и полной вегетарианкой. Как вспомню ее манеру говорить, так глаз дергаться начинает.
- Ну Манюняняяя, — тянет она своей куриной гузкой, нахмурив лоб.
Мы с отцом после этого Серёгу, брата моего, еще долго Нюней звали, подражая этой его подружке. Эх, он и злился. Прям краснел от злости весь, а я всё время руки в сторону разводила: «А что такого? Этой твоей курице так можно тебя звать, а мне, родной сестре, нет? Где справедливость?» А справедливость сразу рядом возникала в лице отца, тоже так губы гузкой скособочит и тянет: «Нюняяя».
Помню, приехала она в гости, ходит, губки, как всегда, сложила, ручки к вискам прижала и ахает:
- Ну Манюююня, поехали отсюда. Тут пахнет, тут вон под ногами какахи валяются, тут птицы громко кричат. Мне дурно. Манюююня, я есть хочу.
- Не переживай, Гузка, сейчас родители стол накроют.
- Манюня, как она меня назвала, какая я ей Гузка, что это вообще? Я Анжела, запомни, девочка, я Анжела.
- Так и брат мой Сережа, а не Нюня. Пока он Нюня, ты Гузка.
- Ирка, вот я тебя дай только поймаю. Хватит на Анжелу обзываться.
- Вот только тронь меня, Нюня, я папе всё скажу, он тебе покажет, где тебе надо быть и как тебя звать. Понял?
За столом опять эта Анжела ложкой только ковыряет, а ничего не ест.
- Что же вы, Анжела, не кушаете? С дороги-то устали, наверное, — суетится мать.
- Не могу я у вас есть, — кривит гузку эта мадам. — У вас на столе вон сало лежит, это же как у вас карма нарушена будет. ЭТо убитое животное его надо убрать со стола.
- Нормально всё с нашей кармой, ты не ссы, Гузка, за своей следи. Вот смотри, это сало — значит, была свинка, она, представляешь, вот так бегала, — начинаю я куском сала по тарелкам тыкать, — вот картошку ела и вот салат жрала, который ты не жрешь. Чего не жрешь, он не бегал, на него только свинка гадила, на тот, что съесть не успела. Вот мы ее за то, что она салат жрала наш, и почикали. Чтоб, значит, не жрала. А ты, Гузка, не волнуйся, мы тебя чикать не будем, из тебя даже бульон не получится, дохлая ты вся. Как вобла сушеная.
- Ирина! Нельзя так говорить с гостями, — мать хватается рукой за сердце. — Вы извините ее, Анжела, она глупая еще, маленькая. Еще раз так скажешь — выгоню из-за стола. Антон, а ты что молчишь, скажи хоть слово.
Ага, скажет он, я смотрю, отец от смеха давится сидит, и Сергей не знай от злости красный весь, не знай от смеха, но тоже молчит.
- Вот, Анжелочка, покушайте, у нас яички есть, вы едите яички? – спрашивает мать, протягивая яйцо Анжеле. Та яйцо берет, но ответить не успевает, опять я встреваю.
- Ты что, будешь есть куриное дитя?! Гузка, а ты жестокая, какая же ты вегитарианка, раз чужих детей вот так раз — и в рот пихаешь. Серега, смотри, она с голодухи ваших сожрет. Брось яичко, Гузка, это чужая детка, она могла вырасти и начать кукарекать, а из-за тебя ее сварили и на стол положили.
- Ира, я предупреждала! Вон из-за стола!
- Да чего я-то? Я-то уже не говорила про свинюшку, я другое говорила. А то, что другое говорить нельзя, ты мне не говорила, мне что, молчать сидеть весь обед?! Она же вегитарианка, пусть лук зеленый ест и морковкой хрустит, чего она яйца в рот пихает, это ж то же были дети! Нюня, ты собрался жениться на ведьме, она ест чужих детей!
- Ирка, вон! – мама хватает полотенце и выгоняет меня из кухни. – Вы извините ее, больше не повторится. Вот молочка не хотите.
- Не пей молочко, Гузка! Его у козленочка отобрали, у теленочка отобрали. Они вон в сарае голодные стоят, воют, а ты себе живот набиваешь. Ешь салат, по которому свинка прыгала и какала, мы его от какашек отмыли, я пробовала, он даже не пахнет. А молочко не пей, а то козленочком станешь, и тогда мы тебя точно съедим.
Отец смеется уже даже не прячась, Сергей подрывается догнать меня и намылить шею, но куда ему тягаться со мной. Пока он с места вскакивал, я уже на потолочной балке сидела, а потом сразу на чердак шмыгнула, хорошо родители ремонт не успели доделать и несколько балок еще открытые, спрятаться по ним от старшего брата — пустяковое дело.
Естественно, после такой горячей встречи его подружка у нас не задержалась, тут же умчалась на автобус до города. Серега решил уехать с ней. Мать переживала, конечно, сперва, а потом хоть и ругалась, но я видела, что она прячет улыбку, когда отец начинает про мою выходку рассказывать.
Долго Серега со своей подружкой не выдержал. Хоть и звалась она вегетарианкой, но больше, чем траву ела, капала брату на нервы и мозги. Питаться одними салатами на постоянной основе он не смог, желудок болеть начал. Да и денег с него подружка требовала постоянно и много. То телефон ей надо новый, то колечко, то на маникюр не хватает, то шубку новую. Ела-то она траву. А вот одеваться хотела в натуральные меха, и желательно самые дорогие. Так что не хватило сил у Сереги соответствовать ее запросам. Вернулся в деревню к нам из города с пустым кошельком, похудевший и уставший. Отоспался, отъелся, нашел работу у отца на ферме. Там же встретил девушку нормальную, без всяких там накладных ресниц, увеличенных губ и прочей ерунды. И ела она как обычный человек, и разговаривала нормально, а не тянула жеманно слова. Как мне так она сразу понравилась, не то что его Анжела.