Начало
Это случилось, когда моя девочка подросла. А мне стало все труднее подниматься пешком по лестнице. Втихаря, я стал искать глазами лифт, но если рядом оказывались попутчики, деланно бодро шёл пешком, уже откровенно выдыхаясь на третьем этаже.
О, да мне стоило оставить мою птичку. Дать ей свободу. Сказать «лети, если сможешь». Если сможешь теперь взлететь с переломанными крыльями. И я не стану зализывать твои раны. Я посыплю их солью. Я буду жадно, как слепой старик шариться по твоему телу. Моё, мое, все моё. Слюнявя его беззубым ртом.
Жалкий слепец.
Как я ликовал, когда ты ответила тогда на мой звонок. Как опешил, услышав в трубке твои слезы.
-Я люблю его. Я влюбилась. Слышишь, чудовище? Я люблю, я страдаю.
Ты страдаешь? Что ты, маленькая дрянь, знаешь о страданиях? Только что ты вгрызлась крысиными зубами в тряпку, которой стало моё сердце. Оказывается меня есть сердце. Ты выпустила, подлая бестия, из него всю кровь своими слезами. Своими словами. Влюбилась она! Ты не смела!
-Бедная девочка. Он, конечно, не любит тебя? Ну ничего, ничего. Я приеду. Не сегодня. Сегодня мы с женой идём в театр. Может, завтра. Я утешу тебя. Я умею. Готовься. Жди.
Как я врал! Я уже был в коридоре, чтобы бежать к ней, моей малышке. Выбить остатками мужских сил её дрянные необдуманные слова.
Но, во-первых, нельзя, чтобы крошка догадалась, как дорога мне. А, во-вторых, я только что пообедал. Жена мыла посуду. А я сидел, как пацан на полу ванной комнаты, после обязательного визита в туалет, и, умирая, ловил ее «я люблю его!»
Девочка услышала меня, рассмеялась и бросила трубку. А я не перезвонил.
Через день, когда я появился, наконец, под её дверью – чёрный, мрачный, с отдышкой и с тряпкой вместо сердца, она не открыла. Она не открыла мне. Моя девочка. Моя собственность. Моя раздавленная муха. Она вдруг задергала крылом, вздрогнула. Как будто и не умирала. Как будто спала. Спала восемь лет. И вот наступила ее весна. И дряхлый паук ей больше не страшен.
-Открой, ведьма! Ты пожалеешь. Я больше не приду. Слышишь? Ты ссохнешь в одиночестве, выгрызая пух из подушки. А я не приду, - я приду. Я буду лежать, как пёс возле твоей двери. Буду лизать дешёвый дерматин, в который сейчас вколачиваю свой грязный ботинок.
-Чего шумишь, дедушка? - в дверь высунулась девочка-соседка. – Нины нет дома. Я видела в глазок, она ушла.
Я испытал облегчение и ужас. Ну нет, я ещё не дедушка. Я ещё сгребу мою рыбку и покажу свою лебединую песню.
Она ведь и раньше пыталась вырваться от меня. И раньше бросала трубки. Надувала губы, плакала. Что же изменилось? Я просто подожду. Подожду рядом. Превращусь в мумию рядом с ней. С моей девочкой.
Только на этот раз она ответила. Без жеманства , боли, ожидания, ненависти. Равнодушно. Как старому знакомому отца. Которого невежливо сбросить.
-Добрый день! У меня все хорошо. Как у вас? Не стоило приходить. Я сегодня буду поздно. Ой, и завтра тоже. Извините, мне пора.
Она больше не бежала от меня. А я, как брошенный пёс караулил каждый день её возвращение. Не подходил, пускал слюни издалека.
Нина похудела, нашла свой стиль, постриглась, обнажая изуродованное лицо. Оно горело в свете фонарей. А тот, другой, целовал её уродство. Он целовал мою девочку в её самое прекрасное уродливые лицо на свете. И она с каждым вечером расцветала все краше. И пахла так, что я точно избитый валялся под кустом, из-под которого наблюдал за ней.
Бог наказал меня долгой жизнью. Я перестал звонить Нине, перестал её караулить. Стал бить жену, и она умерла от тоски. Поссорился с другом, закрылся в мёртвой квартире наедине со своей старостью и молчащим телефоном.
Бог наказал меня очень долгой жизнью. Слишком долгой без неё.