Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 50.
...Наталья выяснила, что Иннокентий Борисович сегодня целый день в сельсовете вместе с Лукой Григорьевичем – они проверяли какие-то бумаги и видимо, планировали заниматься этим до самого вечера. Она не стала медлить – отправилась в сельсовет, простучала каблучками по ступенькам, решительно толкнула дверь и вошла внутрь. Постучав в дверь кабинета, откуда раздавались голоса и пахло дымом самокруток, она, получив разрешение войти, прошла внутрь и поздоровалась с мужчинами.
– Иннокентий Борисович – сказала она, посмотрев робко на Луку Григорьевича – я могу с вами... поговорить?
Председатель кивнул мужчине:
– Я выйду, Борисыч... Разговаривайте...
Он решил, что Наталья пришла по какому-либо делу, касающемуся комсомольской ячейки, а потому поспешил ретироваться.
– Наташа – тепло сказал военный – я так рад, что вы пришли. Вы, вероятно, приняли какое-то решение...
Часть 50
Ей хотелось уколоть бывшую подругу как можно больнее, и сейчас она рассчитывала на то, что это у нее получится, тем более, услышав ее слова, Ольга слегка порозовела, и можно было подумать, что это от стыдливости. Наташа так и решила, а потому сейчас чувствовала себя на высоте положения, и смотрела улыбаясь, с насмешкой, совсем забыв, какой острый язычок бывает у ее подруги. Но Ольга, немного помолчав, и дав этим самым ей посмаковать свой якобы «триумф», сказала:
– А что ты всех по себе ровняешь? Не все ведь такие, как ты, бывалая фронтовичка!
– Ты о чем? – высокомерно спросила та.
– Не все за мужиками-то бегают так, как ты. На шею вешаются, в любви признаются. У некоторых и гордость есть тоже, в отличие от тебя. Думаешь, вся деревня не видит, как ты за Ильей увиваешься и пытаешься его любыми способами на себе женить?
Ольга специально говорила громко, чтобы те, кто начал постепенно собираться рядом с ними, слышали это. В небольшой толпе девок послышались смешки.
– Что ты сказала, тварь дезертирская? – лицо Наташи покраснело от гнева. Она очень быстро подскочила к Ольге, и сорвала платок с ее головы – видать, недаром муж-то тебя колошматил, как сидорову козу! Так тебе и надо!
Она ожидала увидеть на голове Ольги ежик волос, а также рассчитывала на то, что девчонки будут смеяться, когда тоже увидят это. Но никто не ожидал, что мягкие, пусть и короткие, локоны, обовьют головку молодой женщины столь привлекательно, что личико ее станет еще более милым и беззащитным. И когда Ольга, не сделавшая даже попытки вырвать у Наташи платок и прикрыть им голову, сложила руки на груди и спокойно смотрела на нее, никто не рассмеялся, как ожидала Наташа, а только тихо шушукались.
Однако проходящая мимо в этот момент Андрониха, не понимающая, что происходит, сказала:
– Бравая какая у тебя, Ольга, шевелюра. Адали на одуванчик ты похожа.
– Наташ, а что же ты меня тварью дезертирской называешь, а про себя молчишь? – спросила Ольга – сестра-то у тебя ничем не лучше моих дезертиров-родителей.
– Ты о чем? – лицо Наташи стало белым, как мел.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Разве не Ирина сбежала в город, оставив колхоз без рабочей единицы? Председатель наш, Лука Григорьевич, очень на нее рассчитывал. Сейчас тоже время трудное, колхозу каждый человек дорог, а она, получается, дезертировала, разве не так? Ведь все знают, зачем она в город-то побежала, верно? Вернее, за кем...
Ольга ожидала, что сейчас Наталья заговорит о сбежавшем же Алексее, но на этот случай у нее был припасен козырь, собственно, из-за которого ее и вызвали в сельсовет, откуда она недавно вышла. Но Наташа, совсем растерявшись, ничего не сказала, только швырнула на землю Ольгин платочек, развернулась и быстро пошла в сторону дома. Вслед ей раздались шушуканья и смешки, и скоро толпа разошлась.
Ольга же еще смотрела вслед подруге и думала о том, когда же между ними возникла эта пропасть, которую сейчас нельзя было преодолеть. Когда они стали настолько чужими? Ведь были близкими подругами... Конечно, Наташу фронт закалил, война, вот она и стала жесткой, непримиримой, способной на то, чтобы пойти через чужие жизни. Она, Ольга, тоже не спустит ей больше обид – хватит. Не Наталье упрекать ее в том, что родители когда-то наложили на своих детей клеймо несмываемое...
А приходила она в сельсовет вот зачем – вызвал ее Лука Григорьевич с помощью проныры Маруськи, чтобы сообщить о том, что с завода, на который устроился работать Алексей заточником, прислали бумагу с просьбой выслать все необходимые документы. Мол, такой сотрудник – фронт прошедший, молодой, терпеливый и сильный – нужен заводу и будет на данный момент полезен стране. Бумаги такие не впервой отправляли – почтарь Никитка привозил несколько раз подобные послания в больших серых конвертах.
Лука Григорьевич спросил у Ольги, не имеет ли она чего против того, чтобы он документы отправил по трудодням Алешкиным, да и другие, но Ольга только пожала плечом и сказала ему, что ей все равно.
– Олюшка – добавил добрый старик – коли он на работу устроился, он же там получать будет деньгу какую-никакую. А у тебя дети... Чуешь, о чем я? Стребовать с него надо бы по закону, что положено. Как детей-то растить будешь?
– Сама я справляюсь, Лука Григорьевич, спасибо вам. Нам пока много и не надо, а требовать что-то с него – это потом быть обязанной, а я так не хочу. Пусть живет, как знает. У нас вон, мама есть, дай Бог ей здоровья, я в школу вышла, скоро поеду сессию сдавать, не переживайте – не впервой мне выбираться из такого.
– Ну, смотри сама – тяжело вздохнул председатель – только вот... Гложет меня совесть до сей поры, что я тогда милиционера не позвал, да врача. Припереть бы его к стенке, да прижучить надо было, как следоват... Человек, который раз такое сотворил, и повторить может.
– Да не боюсь я его – улыбнулась Ольга – и присмиреет он сейчас, не посмеет, поймет, что уж повторенье-то ему точно с рук не сойдет. Вы, Лука Григорьевич, не переживайте за нас, я ведь не одна – детки у меня есть, ради них я теперь жить должна.
Но через несколько дней после того разговора, когда она после занятий пришла с Верочкой к Варваре Гордеевне забрать сына, та, пряча глаза, молча протянула ей несколько денежных бумажек, потемневших и засаленных.
– Мам, это что? – спросила Ольга.
– Пришло седня от Алешки-то в письме. Вроде как деньги он получил. Возьми вот, дочка. Просил передать тебе, написал – отдай, мол, Ольге на детей...
Ольга зло усмехнулась:
– Плохо вы, видать, мама, знаете меня, раз думаете, что я те деньги возьму. Не надо – оставьте себе лучше, или, если так хотите, просто купите что-нибудь Ванютке или Верочке. А лучше – себя чем порадуйте. От него мне ниче не надо...
– Олюшка – робко заметила свекровь – не время сейчас для гордости-то...
– Мам, мы ж не голодаем. Не бедствуем. По людям не побираемся. Справляюсь я с вашей помощью великой, за которую всегда буду вам благодарна. Но деньги его – не уговаривайте меня их взять. Я ему обязанной быть не хочу. А если писать ему будете, так и пропишите – чтобы нам больше не присылал ничего, не возьму я.
... После разговора с Натальей, Иннокентий Борисович, расстроенный совершенно, пошел к Луке Григорьевичу. И поскольку настроение его оставляло желать лучшего, он и уважаемому им председателю высказался немного грубовато, но, как считал, вполне справедливо.
– Че это у тебя, Григорич, люди с колхоза бегут?
Лука Григорьевич застыл, ожидая того, что сейчас он пропесочит его.
– Я про Сидорова говорю, да про сестру Натальи. Узнал, что в город ушли, аж две единицы – четыре рабочие руки потерял ты! Как же так можно – вот так людей отпускать? Держать надо в колхозе, а то так у тебя скоро вообще никого не останется.
– Да как же их удержишь? – робко заметил Лука Григорьевич – коли Сидоров изъявил желание на завод устроиться? Уже оттель и бумага на него пришла – просют выслать по трудодням его отчет, да документы. А Ирина, значится, за ним пошла...
– Чего? – нахмурился Иннокентий Борисович – я что-то не понял... Как это Ирина пошла за ним, с твоих слов, если Сидоров – муж Ольги, в девичестве Забелиной?
– Не сладилось че-то у них – махнул рукой Лука Григорьевич, которому очень не хотелось про эту историю разговаривать, и он решил в подробностях ничего не сообщать – вот Ирина вслед за Алешкой и отправилась.
– Ну, вы даете! Так у них же дети, семья! Разводиться, что ль, будут? Так нежелательно это для нас – показатели портить, опеть же... Как же так?
– Да ты погоди, Борисыч! Молодые же они! Щас порознь поживут – а там, может, че и получится у них. Снова соединятся. Рано еще о разводе-то говорить!
Но Иннокентий Борисович с сомнением покачал головой – зная Ольгу, пусть и не слишком хорошо, он прекрасно понимал, что Алексея после Ирины она не примет. А может, тем и лучше – Илья-то, Потапов, сказывают, любит ее, а она его, так может, у них сладится... А там и Наташа успокоится и согласится выйти за него замуж...
В поле недалеко от тракта приезжие с города рабочие спешно строили какой-то деревянный барак, крепкий, в два этажа, с железными кованными дверями и без окон. Построить надо было быстро, а потому работали почти ночью, разжигая около той постройки костры.
– И че это будеть такое? – качали головами бабы – непонятно, кого они в чистом поле сооружають! Можа, это и есть та самая МТС?
– МТС уже в другом месте строится – авторитетно заявлял дед Куприян, закуривая очередную «козью ножку» – а вот это, сказывають, барак для пленных японцев, что будуть дорогу строить. Их пока в Загорушках поселили в здании старой школы, так там председатель ругамшись – скока можно. Вот и взялись барак энтот лепить!
Бабы только головами качали, находясь в сомнениях относительно того, что японцы смогут тут какую-то дорогу поверх выстроить, там, где сопка идет – перевал до Верхней пади, чтобы, значится, не по тракту объезжать, а по той дороге. Но барак построили быстро, внутри, говорят, даже печи поставили – железные буржуйки, купленные по дешевке у населения в деревнях, у кого необходимость и безденежье заставили продать, у кого – запасная старая стояла в чулане. И скоро стали замечать жители Камышинок, как рано поутру идет колонна этих самых «строителей» до того места, откуда началось строительство, а вечером – уставшие, еле волочащие ноги – возвращаются назад.
Как-то раз Ольга, вечером вышедшая со своими детьми пройтись прогуляться, – солнце огромным оранжевым кругом уже тихо спускалось за горизонт, оставляя на небе яркие всполохи своего дневного пребывания – увидела недалеко от тракта Дуньку. Пошла в ее сторону – та стояла, держа за руку Катюшу, и, прислонив ладонь ко лбу, смотрела в ту сторону, откуда двигалась колонна.
Ольга подошла к подруге и спросила:
– Дунь, ты чего тут?
– Да Катюшка вон! – Дунька кивнула на дочку и усмехнулась – мам, говорит, пойдем посмотрим на тех, у кого глаза басурманские. Мол, мальчишки их видели уже, а я нет. Интересно ей, видите ли...
– А это что у тебя? – Ольга кивнула на четвертушку хлеба, завернутую в чистую тряпицу в ее руках.
– Да мальчишки Катьке сказали, что они худые, мол кормят их кашей этой только. Я в городе такую крупу тока видала, белая такая, говорят, самая что ни на есть японческая крупа.
– Рис, что ли? – подсказала Ольга.
– Во, он самый. Так тут кто-то слух пустил, что их вот тока тем рисом и кормят. А Катюня жалостливая у меня – мамка, давай им чутка хлеба возьмем... Как будто та горбушка им поможеть...
На глаза Дуньки навернулись слезы – воспоминания о тяжелых военных годах долго еще будут вызывать тревогу в сердцах людей. Долго еще будут, до самого младого поколения, ценить они каждую крупиночку хлеба, каждый кусочек, каждый колосок, из которого тот хлеб получали.
Ольга, которая сразу поняла, о чем думает Дунька, подбадривающе улыбнулась ей и обняла за плечи.
Колонна пленных все приближалась и наконец, оказалась совсем близко. Молодые женщины вгляделись в лица – действительно, сколько же их таких вот, худых, в которых почти не осталось жизни, разве спасет их всех та горбушка хлеба. Вроде бы и враг, а в сердцах женщин шевельнулась жалость. Некоторые из них были совсем молодыми, на подбородках у них пробивался первый пушок, взгляды – измученные, пустые какие-то...
– И в чем тока душа у их держится – пробормотала Дунька – в их Япончии совсем, видать, с продуктами худо, раз они такие худые. И чего они тут настроють?
Она быстро сунула проходящему мимо парнишке горбушку хлеба.
– Возьмите, возьмите – заговорила быстро и горячо – это хлеб...
Тот поднял на нее свои раскосые, карие глаза под черными, вразлет, бровями, сухие его губы шевельнулись, и они услышали тихое на русском:
– Пасиба...
– Ишь ты! – сказала Дунька – научилси...
По колонне прошла волна возмущения и шедший впереди военный приказал остановиться. Он подошел к Дуньке и схватил ее за локоть.
– Да ты что, глупая баба?! Энто ж враг! Не знаешь, что ли? Не положено врагов кормить со стороны! Чем можем – тем и кормим!
Но Дунька, внезапно разозлившись, высвободила локоть и тихо сказала ему:
– Сам ты вражина! Оне у тебя помруть скоро, с твоим питанием! Какой им перевал строить? Им ба пожрать нормально, но где уж там, когда сам главный морду наел такую, что ажник щас треснет!
Ольга вытаращила на подругу глаза – она не ожидала, что Дунька рассердится настолько, что выскажет этому суровому человеку все, что было у нее на душе.
– Ах, ты! Пособница вражеская – заговорил он, опомнившись и заметив, что даже заключенные оживились и слушают их разговор, словно все понимают – я тебя вот сейчас заберу и доложу, куда надоть!
– Только попробуй! Я мать четырех детей и жена погибшего на фронте мужа! И уж скорее я обращусь к нашему коменданту Иннокентию Борисовичу, чтобы он проверил, куда положенные продукты для заключенных уходять, в каку таку сторону, что энти несчастные строители аж прозрачные от голода!
За военным, видимо, кое-какие грехи водились, потому что он отшатнулся от Дуньки и забормотал:
– Ладно, ладно... Скаженная какая-то... – и рявкнул, повернувшись к заключенным и тем, кто ему подчинялся – ну, пошли дальше! Че встали и уши греем!
У Дуньки был вид победителя, она с удовольствием наблюдала, как парнишка делится кусочками хлеба с остальными и сам жует – нетерпеливо и быстро, словно боится, что кто-нибудь заберет у него угощенье.
С тех пор Дунька и Ольга иногда, не слишком часто, приходили к тракту, дожидались вереницы мужчин, быстро совали им в руки хлеб и уходили. И всякий раз Дунька, которая ловила на себе жгучие взгляды того самого парнишки, смущалась, краснела и опускала глаза в землю.
...Наталья выяснила, что Иннокентий Борисович сегодня целый день в сельсовете вместе с Лукой Григорьевичем – они проверяли какие-то бумаги и видимо, планировали заниматься этим до самого вечера. Она не стала медлить – отправилась в сельсовет, простучала каблучками по ступенькам, решительно толкнула дверь и вошла внутрь. Постучав в дверь кабинета, откуда раздавались голоса и пахло дымом самокруток, она, получив разрешение войти, прошла внутрь и поздоровалась с мужчинами.
– Иннокентий Борисович – сказала она, посмотрев робко на Луку Григорьевича – я могу с вами... поговорить?
Председатель кивнул мужчине:
– Я выйду, Борисыч... Разговаривайте...
Он решил, что Наталья пришла по какому-либо делу, касающемуся комсомольской ячейки, а потому поспешил ретироваться.
– Наташа – тепло сказал военный – я так рад, что вы пришли. Вы, вероятно, приняли какое-то решение...
Она отошла к окну и молчала, видимо, не знала, что ему сказать или не могла собраться с духом. Он подошел и, встав у нее за спиной, тихонько коснулся ее плеч.
– Наташа, не молчите...
Тогда она резко повернулась к нему.
– Я... подумала... Я выйду за вас... Но с одним условием.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.