Просторы полей всегда завораживали Михаила своей необъятностью. Они тянулись вдоль дороги до самого горизонта. Куда ни посмотри, кругом желтым ковром колышется спелая пшеница, ждущая шума комбайнов, в предвкушении прохладных закромов. Или голубые бескрайние куски льняных лоскутов, раскинувшихся под ясным небом, словно озера. А подсолнухи?
Воля! Свобода! Поэтому, прыгнув в свой новенький автомобиль, купленный в кредит, он мчался в старый дедовский дом, расположенный у черта на куличках, в густых зарослях ракит, чтобы забыться в тишине, окунуться с головой в размеренную деревенскую жизнь. Испить колодезной воды, холодной до одури, до сведения зубов, до умопомрачения и ожить, в полном смысле этого слова.
Он вышел из машины на перекрестке и упал в высокую сочную траву, раскинув широко руки. Над ним плыли бархатные облака и пели жаворонки. Кузнечик прыгал по травинке, нависшей над лицом. Ромашка наклонилась перед носом, разрешая вдохнуть в себя аромат земли. Глаза закрылись в блаженстве.
На душе было спокойно. В далеком городе он оставил ненавистную работу, жену, семью, друзей, положив на них огромный…
На следующий день, смахнув вековую пыль с обеденного стола в заброшенном доме, он выпил сок из пакета, с городской булочкой, припасенные в багажнике машины, и натянув сапоги поспешил к реке, прихватив в покосившемся сарае пару допотопных удочек с ржавыми от времени крючками.
От реки тянуло утренней прохладой и сыростью. Он поежился. На старом деревянном мостке сидел сосед, сонно наблюдавший за поплавком. Увидев напарника, засуетился. Василий, мужик совершенно неопределенного возраста, из-за длительного принятия горячительных напитков высокого градуса, все время подавал ему червей, подкормку, советы, как правильно наладить удочку, что важнее сделать первым делом для лучшей поклевки и ненароком показывал глазами на граненый стакан, стоящий рядом с сумкой.
Михаил категорично игнорировал его предложение, но потом не сдержался, махнул рукой и сказал:
- Ннналивай!
Василий взбодрился, посеменил к мопеду. Достал второй стакан, бутылку беленькой из бардачка, развернул газету с припасенным хлебом, вареными яйцами и огурчиками, сорванными в собственной тепличке.
Он по - хозяйски разложил все на тряпице, раскупорил бутылку и налил. Бульканье водки отозвалось в груди мужчин по – разному. Василий блаженно смотрел на полный стакан, облизывая в предвкушении губы. Медленно выпил. Занюхал засаленным рукавом куртки и только тогда потянулся за огурцом. А Михаил поморщился, но принял на грудь, выпив залпом весь стакан.
Внутри разгорелся небывалый пожар. Шумно выдохнул, закашлявшись.
- Хлебом ее занюхай, хлебом, - предложил знаток закуски.
- Хороша!
- Как есть хороша, еще? – Василий поднял бутылку.
-Ааа, давай!
Про рыбалку тут же забыли. Оба безмятежно лежали на берегу и философствовали.
- Жизнь прекрасна, если смотреть вот так на небо, качать ногой и не отвлекаться на отдельные нюансы. Прав был Сократ. Тысячу раз прав. – Заметил захмелевший Михаил.
- А я тебе без Сократа скажу: жизнь, есть нечто бесконечное, проживаемое отдельными индивидуумами определенные промежутки времени, поэтапно связанные между собой и тратить ее, на всякие там глупости, непостижимо. Вот! Лежи и созерцай. – Мусоля во рту свеже сорванную травинку, молвил сосед, обводя рукой бесконечный простор небес.
- Главное, чтобы никто, понимаешь, никто – не мешал. – Заметил Михаил.
-Правильно, ибо это есть процесс принятия мира. Тут суета ни к чему.
- Как ты, Вася, умеешь здорово говорить.
- Поживешь тут. Еще не так изъясняться начнешь.
- Не спорю.
Облака бежали вдаль, убаюкивая сознание. Пение птиц успокаивало расшатанные нервы и настраивало на медитативные процессы в организме. Ум расслаблялся все больше. Отдыхал.
Словно из далеких миров вселенной докатился до ушей Михаила голос жены:
- Миша, до чего ты дошел! Я его везде ищу, а он тут прохлаждается.
Михаил вытер рукой лицо, обнаружив на нем заросли щетины двух недельной давности.
- О! Как это могло быть! Я на облака смотрю, а время бежит себе без оглядки!
- Бежит! – С укором говорила жена. Рядом с ней стояла Женька, Васькина зазноба. – Две недели ни слуху, ну духу. Я уже все морги обзвонила. Посмотри на себя, на кого ты похож! Смотреть противно.
- А ты кто? – Обратился Василий к своей жене.
- Совсем мозги пропил. Домой пошли. Супчика бы поел. А то язву лечить придется. – Потянула она его за рукав ветровки.
- Э нет, женщина, сама ты язва, оставь меня в покое. Я тут решил жить.
- Совсем умом тронулись, домой поехали, - настаивала жена.
- Так они тут неделю хороводят, - пояснила сожительница, ковыряя ногтем в зубах, - два дня назад хоть в бане помылись, а то бы вовсе тиной провонялись. Я им еще картохи пожарила сковороду.
- Ага! Щасс! Только примем немного на грудь, Вася! Ты где?
- Тута я. Вот? – Он пнул ногой бутылку, она покатилась под уклон, как раз к рукам Михаила.
-Миш, давай домой, смотреть противно. – Повторила жена.
- А ты не смотри. Отвернись, говорю! Забудь обо мне на-на- напрочь…
- Поехали, - отчаянно уговаривала женщина, потянув мужа за рукав.
- Зачем я тебе, несчастная?
- Ничего, все образумится! На место встанет! Николай Петрович уже звонил, тебя ждет. Снова ты будешь на хорошем счету. Пока тебе отпуск оформили.
- Я запойный алкаш.
-Вылечим.
- Они меня выгнали. Я им не нужен.
- Нужен уже, нужен. У них без тебя аврал.
- Вот! Поняли неблагодарные, кто их… ик… всегда вывозит.
- Ишь! Давай, поднимайся. Кредит платить надо, а ты тут прохлаждаешься. Дети скучают. Как ты вообще додумался нас бросить?
- И тебе я нужен стал! Я в запое!!! – Крикнул он, убегая к реке.
- Ничего! Сейчас сразу к Роману Константинычу заедем, специалисту по алкоголикам, да запоям, он тебе капельницу поставит, поднимет на ноги за два часа. Директор уже договорился с ним.
- Меня колоть вздумали? Кровушки моей мало попили? Дырку мне сделать хотите? В растение превратить? Изверги.
- Миш, уже не смешно, - женщина потянула его за руку, пытаясь поднять.
- Я плохой! Зачем я тебе?
- Миш, кончай шутить, дети по тебе скучают.
- У меня и дети есть? – Он сидел, скрючившись, подперев рукой голову. – Надо же. А я и не знал.
- Допился до чертиков.
- Так они у Матвеевны весь самогон выудили. Теперь денег должны, не меряно, - пояснила Женька. Она стояла возле Василия в растянутой замызганной кофте, пнула легонько суженого. - Еще неделю могут пить. Зуб даю. На хоть колбаски съешь, ирод. – Она протянула ему кровяной колбасы.
- Че, это, мне?
- А кому еще.
- Спасибо, добрая женщина. – Поклонился ей Вася в пояс и упал на бок, пихая колбасу в рот.
- Господи, какое несчастье. Как я теперь кредит отдавать буду. С работы его турнули, а он и рад, сбежал сюда. Обиделся на всех. А мы при чем? – Причитала жена. – Дочка спрашивала…
- Дочка меня не слушает!
- Так у нее переходный возраст.
- А у меня? Думаешь, мне легко? Я работаю, работаю… А вы?- Обиженно надул губы Михаил.
- И я вкалываю почем зря… все одно: не понимают они нашу суть, нутро наше. - Вставил Василий. – Не ценят руки трудовые.
- Работают они, а я дома сижу, семечки щёлкаю, - вспылила жена. – Полежал на природе, подышал воздухом свежим? Я тоже хочу. Сам детьми занимайся. Пойдем, Женя, гулять начнем!
- Что ты, Алина! Что ты начинаешь! Иду я уже. И сказать ничего нельзя. – Снова Тетёхин становился прежним человеком – тихим, покладистым и мягким. Таким и в школе был, получив за это кличку - Тетёха, полностью соответствующую его образу. Да по сути, сам он не любил бузить. Обида все это устроила – и побег, и запой. А так он ни-ни.
Михаил поплелся за дамами. Голова гудела и кружилась, земля прыгала перед глазами. Возвращаться туда, где тебя не ценят, не хотелось.
Михаил всегда был добрым спокойным человеком, а еще умным, незаменимым работником, рационализатором, только молчаливым, вдумчивым. Закрывал в дырявом рабочем процессе любую дыру, кидался на аврал, как на амбразуру, а потом получал таких п…, что мама не горюй. И везде Тетёхин виноват. А раз виноват – получай по полной.
- Опять Тетёхин обложался! - Шептались за его спиной, понимая умом, что он один вывез на себе всю работу.
Послужной список Тетёхина пополнили не похвальные листы и грамоты, а два предупреждения, четыре строгих выговора, лишение премии – три раза, отстранение от занимаемой должности и вот, последний аккорд – увольнение без каких- либо выплат.
А у него кредит на машину. Как домой показаться не знает, как в глаза жене смотреть, что говорить, как оправдываться перед семьей – не ведает.
Схватившись за сердце, Тетёхин выскочил с работы, и не сказав никому ни слова, скрылся в неизвестном направлении.
Через два дня умное начальство додумалось, что совершило опасную оплошность, через четыре - осознало свою жестокую промашку, через пять - смертельную ошибку, забеспокоились, забегались, заискались.
- Как исправить непоправимое, кто может сделать, изменить?
- Так это только Тетёхин у нас мастак. Больше некому.
- Тетёхин – сила!
-Тетёхин знает!
А Тетёхина - нет. Пропал без вести, подняли на ноги милицию с собаками, обратились к жене. А она сама ищет пропавшего мужа, плачет, морги обзванивает, теряя всякую надежду.
Нашли пропажу случайно и не сами поехали в ножки кланяться, командировали жену Тетехина. Мол, съезди, верни, передай, что восстановлен в должности с зарплатой вдвое выше прежней и выплатой всех премий, лишенных когда- то по глупости в тройном размере...
Жена, на то и жена, чтобы за мужем следовать. Поехала по всем правилам: на директорской машине, с почетом и уважением, личным водителем. Вернула пропажу на место.
Тетёхин зажил хорошо.
Процесс выровнял, кредит закрыл, почет и уважение получил. При всем коллективе вручили ему похвальную грамоту и хрустальную саблю с коньяком.
- Зачем она мне? я не пью! - Отказался он от подарка, передав ее своим рабочим. Уж они четко знали, как ее применить. Выпили дружно за здоровье своего спасителя.
А самое главное: Михаил отремонтировал дом деда и каждый год проводил отпуск в самом прекрасном месте на земле, любуясь сочными травами на лугу, бегая с сыном на рыбалку, вдыхая чистый неиспорченный автомобилями воздух.
Каждый день пил ледяную колодезную воду, наполняясь силой и мудростью родной земли.