«Фауст» Иоганна Вольфганга Гёте безоговорочно попадает в список книг, которые следует прочесть каждому. Без «Фауста» невозможно представить не только современную европейскую культуру, но и отчасти отечественную: вспомним культовый роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», а именно Воланда – героя, который пронизан образом Мефистофеля; также к «Истории о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике» апеллируют такие писатели, как А.С. Пушкин в своих «Сценах о Фаусте» и В.Я. Брюсов в «Огненном ангеле».
Гёте создал нетипичную композицию для поэмы, которая включает в себя посвящение, пролог в театре, пролог на небесах и две части. Тремя «предисловиями» автор задает камертон, чтобы подготовить читателя к дальнейшему повествованию.
Ввиду того, что Гёте писал «Фауста» на протяжении долгих лет, расстановка предисловий неслучайна. Посвящение написано в 1797 году, через 23 года после того, как он начал писать поэму. Поэт обращается к своим друзьям юности. И уже тут Гёте вводит своих героев (Фауста, Мефистофеля, Маргариту и других) в виде образов «туманных видений», которые возникли в воображении поэта еще в его молодости.
Пролог в театре вводит читателя в дискурс между Директором театра, Поэтом и Комическим актером. Герои рассуждают о роли искусства в жизни человека. Эта сцена обличает обстановку, царившую в театрах времен Гёте: мещанские драмы принимались публикой охотней, чем драматические творения самого Гёте.
Пролог на небесах несет немаловажную задачу – обозначить завязку конфликта всей поэмы. Спор между Богом и Мефистофелем не что иное, как попытка доказать Творцу, что волю каждого человека можно подчинить. Немаловажно то, что представителем всего человечества становится Фауст – великий алхимик, чувствующий в себе силу познания мира, но не способный реализовать ее. Ему безразличен Бог, его не интересует вера, и то, что недоступно человеческому разуму.
Однако прологи в театре и на небесах сопоставимы. В образах Директора театра, Поэта и Комического актера можно рассмотреть образы Бога, Фауста и Мефистофеля соответственно.
Директору принадлежит власть в театре, он является «создателем» постановок, ровно так же, как Богу принадлежит весь мир и его создание. Кроме того, Директор уверен в том, что человек способен жить так, как он захочет: «Ведь всякий человек, рассудок свой имея,/Берёт оружие, какое бьёт вернее». Именно вера в людей и становится предметом пари между Богом и Мефистофелем.
Таким же образом сопоставляются Поэт и Фауст. Они циники, стремящиеся к великому и духовному; им безразлична толпа. Их объединяет внутренний конфликт: подобно исканиям Фауста реализовать в себе силу познания мира, Поэт мечется между формой и содержанием своего будущего произведения: «Отдай мне прежний жар в крови,/Мои порывы и стремления,/Блаженство скорби, мощь любви,/И мощной ненависти рвенье,/И годы юные мои!»
Нетрудно догадаться, что Комический актер сопоставим с Мефистофелем. Им присуще ироничность; как Мефистофель разрушает иллюзии Фауста, так и Актер рушит пафос Поэта: «Успех тем легче, чем обширней круг!» Комик ввиду своей профессии воздействует на эмоции публики с помощью игры, Мефистофель же воздействует на человека путем искушения; он уверен, что судьбу вершит не сам человек, а посредством вмешательства высших сил.
Сопоставление персонажей из Пролога в театре с основными фигурами Небесного пролога и всей поэмы «Фауст» позволяет глубже понять философскую структуру произведения. Директор, Поэт и Комический актер – не просто театральные типажи, а символы ключевых мировых сил: созидающего порядка, стремления к истине и разрушительно-иронического начала. Они как бы «приземляют» свои высшие категории – Бога, Фауста и Мефистофеля – в плоскость искусства, показывая, как глобальные идеи отражаются в художественной практике.
Гёте строит двойную оптику: с одной стороны, театр – это условность, маска; с другой – подлинное зеркало человеческой природы и духовных исканий. Пролог в театре становится не просто вступлением, а самостоятельной философской моделью, где обнажается конфликт между идеалом, действием и восприятием. Это сопоставление усиливает впечатление от всей трагедии, подчеркивая её универсальность и глубину: каждый художник – немного Бог, немного Фауст, немного Мефистофель, а каждый зритель – их отражение.
Гёте считал, что тайный смысл можно раскрыть через противопоставленные и одновременно отражающиеся друг в друге картины. По его словам, это не повторение, а вариация, которая высвечивает аналогию-антитезу.
Читая «Фауста», мы легко можем воспринимать Пролог в театре как нечто факультативное – особенно если привыкли к сценическим версиям, где он часто опускается. Почему так происходит? Возможно, потому что он, кажется «вне сюжета», не двигает действие вперёд. Но так ли это на самом деле?
Задумаемся вместе: разве не с этих трёх голосов – Поэта, Директора и Актёра – начинается спор о смысле искусства? Разве не они формулируют главные вопросы, которые потом разовьются на философском уровне? Их разговор – не прелюдия, а своего рода заземлённая модель всего, что произойдёт дальше.
Что, если сделать Пролог на небесах самостоятельной постановкой? Для этого имеется всё необходимое – три персоны, три мировоззрения, стремление начать сократический диалог со зрителем и, что немало важно, вечная тема конфликта между идеалом и публикой.
Никита Егоров, студент 1 курса направления подготовки "Актёрское искусство", Мастерская Гарольда Стрелкова