Витрина фотоателье на Бродвее 1920 года притягивала взгляды прохожих как магнит. За стеклом в тяжелой золоченой раме стоял портрет: грубое, почти мужское лицо с тяжелой челюстью, а рядом четверо детей в костюмах от лучших портных Нью-Йорка. Прохожие замедляли шаг, всматривались, шептались. Кто-то крестился и отворачивался, кто-то доставал монеты, чтобы купить открытку с изображением "самой страшной женщины в мире".
До и после
В больничных коридорах викторианского Лондона стук каблучков медсестры Мэри Энн Вебстер сливался с шелестом накрахмаленного передника. Молодые врачи провожали её пристальными взглядами, пациенты улыбались в ответ на сияющую улыбку. Высокая, стройная, с тонкими чертами лица и копной каштановых волос, она словно сошла с рекламы патентованных лекарств того времени.
В рабочем районе, где она выросла, красота считалась единственным способом вырваться из нищеты. Восемь голодных ртов в семье и один лишь шанс на лучшую жизнь. В двадцать лет Мэри получила место в престижной больнице, а в двадцать девять встретила свою судьбу – флориста Томаса Бевана.
Его цветочная лавка благоухала розами и лилиями. Томас составлял букеты для светских дам, а по вечерам рисовал эскизы свадебных композиций. Среди роз и гортензий он впервые поцеловал Мэри, не подозревая, что их счастье продлится так недолго.
Когда болезнь сильнее красоты
Первые признаки беды появились незаметно, как тени в сумерках. Сначала раскалывалась голова, но Мэри списывала это на усталость. Потом начали ныть суставы, наверное, от долгих смен в больнице, думала она. Кольца, еще вчера свободно скользившие по пальцам, вдруг стали тесными. Перчатки расходились по швам.
А в их маленьком доме на окраине Лондона жизнь текла своим чередом. Четверо детей, цветочный магазин, воскресные прогулки в парке. Томас целовал жену и говорил, что она красивее любого из его букетов. А она по ночам украдкой рассматривала свое лицо в зеркале, пытаясь понять, что же с ней происходит.
Черты лица менялись медленно, но неумолимо. Нос становился массивнее, скулы шире, а подбородок выдвигался вперед. Однажды утром портниха, снимая мерки для нового платья, ахнула: плечи расширились на целых три дюйма. В церкви старушки шептались за спиной, а дети на улице начали показывать пальцами.
Томас защищал жену как мог.
"Ерунда", – говорил он, когда она плакала по ночам. – "Ты все та же Мэри, моя прекрасная Мэри".
Он приносил домой самые красивые цветы из лавки, но даже они не могли заглушить шепотки соседей:
"Смотрите, миссис Беван совсем на мужчину стала похожа".
В 1914 году Томас слег с воспалением легких. Его последними словами были: "Прости, родная, что оставляю тебя одну". Он умер, оставив жену с четырьмя детьми, горой неоплаченных счетов и лицом, которое пугало даже её саму.
Выбор матери
Вскоре в доме закончились последние сбережения. На столе лежал лишь черствый хлеб да жидкий суп из костей. Дети донашивали старую одежду, а в камине едва тлели угли. Работу найти не удавалось, да и кому нужна медсестра с внешностью циркового страшильца?
В то промозглое лондонское утро один газетный заголовок бросился в глаза:
"Конкурс на самую страшную женщину Англии! Главный приз – 50 фунтов!"
Мэри скомкала газету и выбросила. Но строчки не выходили из памяти. Пятьдесят фунтов. Это три месяца еды для детей, новые ботинки, теплые одеяла.
В день конкурса она надела свое лучшее платье. То самое, в котором когда-то покорила сердце Томаса. Правда теперь оно трещало по швам, как будто само ее тело протестовало против этого унижения.
В зале пахло пивом, жареными каштанами, а публика гудела, предвкушая развлечение.
"Леди и джентльмены! Встречайте наших участниц!"
Мэри вышла на сцену последней. На миг зрители притихли, а потом... грянули аплодисменты. Такого лица не ожидал увидеть никто. Приз был у нее в кармане в прямом и переносном смысле.
А вечером в их доме впервые за долгие месяцы запахло свежим хлебом и жареной курицей. Дети уплетали ужин за обе щеки, не понимая, какую цену заплатила мать за это пиршество. В тот вечер Мэри приняла решение: если её некрасивое лицо может накормить детей, то пусть так и будет.
Аплодисменты сквозь слезы
Деловая хватка американского антрепренера Сэма Гампетца почуяла золотую жилу. Его письмо, пропахшее дорогим табаком, предлагало контракт на выступления в цирке Дримлэнд на Кони-Айленде. Сумма гонорара заставила Мэри судорожно перечитывать строчки: таких денег хватило бы на оплату колледжа для всех четверых детей.
1920 год. И вот она уже в Нью-Йорке. На улицах запах каштанов, автомобили и зазывалы цирка. Да, Дримлэнд сиял электрическими огнями, а от афиш с ее лицом не было отбоя.
"Невероятно! Сенсация! Женщина с лицом тролля!"
Ее соседями по гримерке стали бородатая женщина, сиамские близнецы и великан ростом под три метра. Здесь никто не шарахался от ее лица, ведь у каждого была своя история несчастья, превращенного в заработок.
На сцене она стояла под яркими софитами, пока конферансье выкрикивал шутки, а публика хохотала и ахала.
"А теперь, дамы и господа, взгляните на это лицо! Кто скажет, была ли она когда-нибудь красавицей?"
Из первого ряда доносился детский плач – малыши пугались ее внешности. Мэри только крепче стискивала зубы, она знала, что в этот час её собственные дети сидели за партами лучшей частной школы Лондона.
По вечерам она писала письма домой, стараясь не закапать бумагу слезами:
"Дорогие мои, учитесь хорошо. Ваша мама очень популярна в Америке".
Наследие любви
Прошло десять лет. Дети Мэри выросли и стали холеными, образованными, с безупречными манерами. Старший сын стал врачом, младший юристом, а дочери блистали в высшем обществе.
В их роскошной гостиной на Пятой авеню стояло пианино, на стенах висели картины в золоченых рамах. Только материнский портрет они прятали за тяжелой портьерой, но не из стыда, а из желания уберечь от чужих глаз ту страшную цену, которой была оплачена их благополучная жизнь.
В гримерке Дримлэнд по-прежнему пахло пудрой и дешевой помадой. Старое зеркало в облупившейся раме отражало лицо, которое уже не менялось – болезнь словно достигла своего предела. По вечерам, смывая грим, Мэри иногда вглядывалась в свое отражение, пытаясь найти следы той красавицы, которой она была когда-то.
*****
В тот вечер 1933 года публика, как обычно, заполнила цирковой шатер. Под куполом кружились блестки, оркестр наигрывал бравурный марш.
"А теперь – гвоздь программы!"
Она вышла на сцену, как делала это тысячи раз. Прожектор ослепил глаза, в ушах зазвенело.
Никто не понял, что падение не было частью представления. Публика аплодировала и смеялась, пока конферансье не побелел от страха: "Врача! Скорее врача!"
На похоронах играл тот же оркестр, что и в цирке, только теперь он исполнял траурный марш Шопена. Все четверо детей стояли у гроба, держась за руки. В кармане старого платья нашли записку:
"Похороните меня в Лондоне. Хочу вернуться домой".
Сегодня история Мэри Энн Беван кажется почти невероятной. Но в музее цирка Дримлэнд до сих пор хранится потертая афиша:
"Самая страшная женщина в мире".
А рядом стоит фотография красивой девушки с живыми глазами. Одна судьба, два лица и бесконечная сила материнской любви.