Мария шла по кладбищу, сжимая в руках ветку белой сирени. Тот самый сорт, что цвёл у них во дворе, когда Егор ещё мог смеяться. Когда они верили, что победят.
Они даже не заметили, когда всё пошло не так.
Тот злополучный вторник начался ,как обычный день. Егор разливал кофе в кружки с надписью "Самый лучший муж" и "Самая любимая жена" — подарок на их пятую годовщину.
Мария, торопясь на работу, не допила свой, оставив на краю стола тёмное колечко от кружки.
— Опять убегаешь без завтрака? — Егор шутливо хлопнул её по бедру.
— Вечером наверстаем!
Он проводил её до лифта, как всегда. Но когда дверца закрылась, вдруг прислонился к стене, сжав кулак под левой грудью.
Всё началось с глупой усталости. Егор, всегда крепкий, как дуб, вдруг стал задыхаться, поднимаясь на третий этаж.
«Просто переработал», — отмахивался он, целуя Марию в макушку.
Но однажды ночью она проснулась от его стонов — он сжимал кулаки, чтобы не кричать от боли в груди.
Одышка не давала покоя, уже не первый раз.
Через неделю Егор не смог донести пакеты с пятого этажа без остановки.
-- Старею , — хрипло рассмеялся, опираясь о перила.
Ночью мучала потливость.
Мария просыпалась от того, что простыня под мужем была мокрой, будто её окунули в воду.
"Летом же жара", — бормотал он, отмахиваясь.
А потом стал появляться кашель.
Сначала редкий, сухой. Потом — с ржавыми прожилками в платке. -
-- Сосед курит на лестнице, вот и раздражает , — врал он, пряча окровавленный носовой платок.
Тот понедельник стал роковым.
На плановой флюорографии врач долго водил датчиком, потом попросил: "Подождите минутку".
Через кабинет прошла целая процессия — старший рентгенолог, заведующий, медсестра с испуганными глазами.
— У вас... затемнение, — врач сглотнул.
--- Нужна КТ .
Они сидели в кабинете онколога. На мониторе чёрно-белые срезы лёгких — будто кто-то рассыпал по ним дробь.
— Мелкоклеточный рак. Уже 3,5 см, есть поражение лимфоузлов , — врач щёлкал мышкой, увеличивая страшные тени.
Мария вдруг заметила, как сквозь голос доктора пробивается знакомый звук — за окном чирикал воробей.
--- Какой-то дурак покрошил хлеб на подоконник, — абсурдно подумала она.
Егор молча сжимал её руку. Его ладонь была сухой и горячей.
— Сколько? — спросил он ровным голосом.
Врач перевёл взгляд на анализы:
— Без лечения... месяца три.
--- С химией — может, год.
В коридоре Мария рванула к урне — её вывернуло от съеденного на завтрак бутерброда с красной икрой. --- Зачем я потратила на неё деньги? — бессвязно думала она, вытирая рот.
А Егор в это время стоял у окна и смотрел, как та самая крошка хлеба падает с подоконника.
Именно тогда, в тот самый миг, начался их новый календарь — отсчёт недель между капельницами, дней без боли, часов, когда ещё можно было притворяться, что завтра будет обычным днём.
Они сражались. Мария продала машину, чтобы оплатить «препараты последнего шанса» — те, что не входили в квоту.
Егор терпел химию, теряя волосы и вес, но шутил: «Зато теперь я как Брюс Уиллис».
Он рисовал ей смешные открытки с котами в больничных халатах.
Она читала ему вслух «Трёх мушкетеров» — его любимую книгу детства.
Но однажды ночью, когда капельница с морфием едва притупляла боль, Егор вдруг сказал:
— Маш, я, кажется, не вылечусь.
Она закричала: «Не смей!» — и била кулаками по подушке, будто могла отогнать смерть.
Он умер на рассвете, когда за окном запели первые птицы. Мария держала его руку, пока она не остыла.
— Посмотри, какое солнце», — прошептала она, хотя знала, что он уже не слышит.
Теперь она приходит к нему каждую субботу.
Говорит о том, как их сын Мишка выиграл олимпиаду по математике. Как соседка Галя ,наконец, развелась с пьяницей мужем. Как весной снова зацвела та самая сирень.
Сегодня — ровно три года.
Мария кладёт цветы на мраморную плиту, где выбито: «Любимому. Ты — моя вечность».
Ветер шевелит её платок, и ей чудится, будто кто-то дотрагивается до её плеча.
— Я знаю, это ты , — говорит она пустому воздуху.
— Подожди меня немного, ладно?
А потом идёт домой, не вытирая слёз. Они больше не высыхают.
Где-то вдалеке падает белый сиреневый лепесток.