Кадр из фильма «Трудно быть богом»
На смену уничтоженным плохим пришли еще худшие, одаренные счастьем, к которому не были подготовлены, не знают, что с этим счастьем делать, и даже если расселить их в стерильную чистоту и умные дома, все равно «по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена».
А стирать все до белого листа и начинать с самого начала нет сил, и нельзя просто плюнуть и оставить их ловить своих блох — потому что бог не может быть простым наблюдателем, он по определению обязан вмешиваться.
Он участник, или, по-умному, актор — и чем он более всемогущ, тем большего вмешательства требует от него жизнь и тем большую ответственность несет он за свой проект и за свои действия. К тому же сердце бога полно жалости, и ни покинуть, ни уничтожить этот серый народ он не может. По крайней мере, до тех пор, пока у него самого не отнимут последнее — девушку, которую он любит. Кончается все это печально: нервы Руматы не выдерживают, и он устраивает резню, забыв про всепрощение, про свою благоустроительскую миссию и любовь к Человеку. В общем, книга про то, как же трудно на самом деле быть богом — в точности по названию.
Есть, правда, одно серьезное «но»: Румата не бог и никогда им не был — он не создавал мира, в который его заслали, окружающий сброд — не его дети и не его творение. Он обычный человек, которого предлагаемые обстоятельства заставляют играть предлагаемую роль. Он не бог, но окружающие то и дело обращаются к нему как к богу, они сами творят его по своему образу и подобию — так, как позволяют им силы их недоразвитых мозгов и душ. И в конце концов он и сам начинает верить в свое амплуа — тогда-то и начинается резня. «Вот что самое страшное — войти в роль», — предупреждает Румату-Антона его начальник, и заканчивается роман как раз тем, что Румата в роль входит.
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Кстати, раз уж речь зашла о ролях: «Трудно быть богом» Стругацких давно почти невозможно отделить в сознании от вышедшего в 2013 году одноименного фильма Алексея Германа. Свой последний долгострой он почти успел доделать перед самой смертью (оставалось только свести звук) и снимал в течение пятнадцати лет — помимо того что Герман в принципе работал очень кропотливо, съемки еще и трижды отменялись. Первый раз — потому что советские войска вошли в Чехословакию, и фильм запретили. А второй раз — потому что пришел Горбачев, и говорить экивоками, называть Берию Рэбой уже не было смысла.
«Потом произошли какие-то события в стране, пришла долгожданная свобода, открылась дверь, вот она, на пороге. Вот сейчас сорвет белый платок и обнажит свое прекрасное лицо, — объяснял Герман в интервью журналу «Сеанс». — Она его обнажает, а там какой-то мерзкий гад, качок, который на тебя делает вот так пальцами, какие-то ларьки за ним угадываются, бандиты, костры, в конце концов, первая Чечня — со второй у меня более сложные отношения, — и ужас: какая свобода? Зачем? Забирайте ее обратно, на хрен она мне нужна!»
Несмотря на то что Герману не нужна такая свобода, как была уже в нулевые, все-таки Румату он, по его же собственным словам, отождествлял тогда именно с Путиным. Это он, как считал тогда режиссер, был прогрессором среди отсталых, это он был богом среди сброда, и ему, как Румате, рано или поздно пришлось бы решать, устраивать резню или нет, — и он бы решил точно так же, как Румата. Так говорил Герман в одном из интервью, и на робкое возражение интервьюера, удивившегося такой аналогии: «Но ведь «Курск»… Но Чечня…» — Герман резко ответил: «Ну а что «Курск»? Ну что Чечня?» Нестандартная была постановка вопроса.
Герман умер раньше, чем наступил 2014 год, и фильм вышел на экраны тоже раньше — и все-таки лично мне до сих пор непонятно, как можно было выстроить такую систему аналогий, когда перед глазами лежало описание совсем другого героя романа Стругацких:
«Это не могучий ум при слабом государе, каких знала история, не великий и страшный человек, отдающий всю жизнь идее борьбы за объединение страны во имя автократии. Это не златолюбец-временщик, думающий лишь о золоте и бабах, убивающий направо и налево ради власти и властвующий, чтобы убивать. Шепотом поговаривают даже, что он и не дон Рэба вовсе, что дон Рэба — совсем другой человек, а этот — бог знает кто…».
Это описание фактически единоличного правителя Арканара, предводителя «серых отрядов» дона Рэбы. Но оно, судя по всему, Герману ничего не сказало — и он даже, по словам режиссера Антуана Каттина, на вручении госпремии подарил книгу Стругацких президенту, посоветовав сделать ее настольной. Один из главных вопросов, который не может после всего этого не возникать — неужели власть тогда действительно была настолько обаятельна, что под ее обаяние мог попасть такой интеллектуальный и независимый, хотя уже и чувствовавший себя абсолютно ненужным российскому зрителю режиссер? Или это сработала аналогия, и аналог тоже «вошел в роль»? Или перерождение бога-Руматы в Рэбу совершается тогда и только тогда, когда он начинает арканарскую резню? Как бы там ни было,
и Стругацкие, и Герман дали обществу очень печальный прогноз, который пока сбывается. В формулировке германовского Руматы он звучит так: «Там, где торжествуют серые, к власти всегда приходят черные. Иначе не бывает».
Загружено с ошибкой.
Кадр из фильма «Трудно быть богом»
Как вести себя в этой серости тем, кто не может и не хочет быть наблюдателем, они прямого совета не дают — разве только Стругацкие предупреждают, что насилие не выход, а фильм Германа советует не слишком вживаться в роль бога.
Как сказал режиссер в одном из интервью про свою съемочную группу, «мы не врачи, мы — боль». Он имел в виду, что дело кинематографа — запечатлеть, а не искоренить, и не его дело залезать в чужую сферу ответственности — и это, в принципе, можно отнести почти к любой профессии. Дело искусства — осмыслять, дело журналиста — документировать, и только дело врача — лечить. При этом вряд ли оперирующий хирург впадает в ярость или бессилие от того, что у пациентов никак не перестают вырастать опухоли, — и он продолжает оперировать — каждого конкретного больного по очереди, вне зависимости от их качества и условий вокруг.
А дело Бога — быть Богом, хотя посреди средневековой серости, когда его именем казнят и гонят, это становится еще труднее. Ведь Богом-то приходится быть для всех.
цитата:
Он вспомнил вечерний Арканар. Добротные каменные дома на главных улицах, приветливый фонарик над входом в таверну, благодушные, сытые лавочники пьют пиво за чистыми столами и рассуждают о том, что мир совсем не плох, цены на хлеб падают, цены на латы растут, заговоры раскрываются вовремя, колдунов и подозрительных книгочеев сажают на кол, король, по обыкновению, велик и светел, а дон Рэба безгранично умен и всегда начеку. «Выдумают, надо же!.. Мир круглый! По мне хоть квадратный, а умов не мути!..», «От грамоты, от грамоты все идет, братья! Не в деньгах, мол, счастье, мужик, мол, тоже человек, дальше — больше, оскорбительные стишки, а там и бунт…», «Всех их на кол, братья!.. Я бы делал что? Я бы прямо спрашивал: грамотный? На кол тебя! Стишки пишешь? На кол! Таблицы знаешь? На кол, слишком много знаешь!», «Бина, пышка, еще три кружечки и порцию тушеного кролика!» А по булыжной мостовой — грррум, грррум, грррум — стучат коваными сапогами коренастые красномордые парни в серых рубахах, с тяжелыми топорами на правом плече. «Братья! Вот они, защитники! Разве эти допустят? Да ни в жисть! А мой-то, мой-то… На правом фланге! Вчера еще его порол! Да, братья, это вам не смутное время! Прочность престола, благосостояние, незыблемое спокойствие и справедливость. Ура, серые роты! Ура, дон Рэба! Слава королю нашему! Эх, братья, жизнь-то какая пошла чудесная!..»
А по темной равнине королевства Арканарского, озаряемой заревами пожаров и искрами лучин, по дорогам и тропкам, изъеденные комарами, со сбитыми в кровь ногами, покрытые потом и пылью, измученные, перепуганные, убитые отчаянием, но твердые как сталь в своем единственном убеждении, бегут, идут, бредут, обходя заставы, сотни несчастных, объявленных вне закона за то, что они умеют и хотят лечить и учить свой изнуренный болезнями и погрязший в невежестве народ; за то, что они, подобно богам, создают из глины и камня вторую природу для украшения жизни не знающего красоты народа; за то, что они проникают в тайны природы, надеясь поставить эти тайны на службу своему неумелому, запуганному старинной чертовщиной народу… Беззащитные, добрые, непрактичные, далеко обогнавшие свой век…
Румата стянул перчатку и с размаху треснул ею жеребца между ушами.
— Ну, мертвая! — сказал он по-русски.
Была уже полночь, когда он въехал в лес.
<…>
У спрута есть сердце. И мы знаем, где оно. И это всего страшнее, мой тихий, беспомощный друг. Мы знаем, где оно, но мы не можем разрубить его, не проливая крови тысяч запуганных, одурманенных, слепых, не знающих сомнения людей. А их так много, безнадежно много, темных, разъединенных, озлобленных вечным неблагодарным трудом, униженных, не способных еще подняться над мыслишкой о лишнем медяке… И их еще нельзя научить, объединить, направить, спасти от самих себя. Рано, слишком рано, на столетия раньше, чем можно, поднялась в Арканаре серая топь, она не встретит отпора, и остается одно: спасать тех немногих, кого можно успеть спасти. Будаха, Тарру, Нанина, ну еще десяток, ну еще два десятка…
Но одна только мысль о том, что тысячи других, пусть менее талантливых, но тоже честных, по-настоящему благородных людей фатально обречены, вызывала в груди ледяной холод и ощущение собственной подлости. Временами это ощущение становилось таким острым, что сознание помрачалось, и Румата словно наяву видел спины серой сволочи, озаряемые лиловыми вспышками выстрелов, и перекошенную животным ужасом всегда такую незаметную, бледненькую физиономию дона Рэбы, и медленно обрушивающуюся внутрь себя Веселую Башню… Да, это было бы сладостно.
Это было бы настоящее дело. Настоящее макроскопическое воздействие. Но потом… Да, они в Институте правы. Потом неизбежное. Кровавый хаос в стране. Ночная армия Ваги, выходящая на поверхность, десять тысяч головорезов, отлученных всеми церквами, насильников, убийц, растлителей; орды меднокожих варваров, спускающиеся с гор и истребляющие все живое, от младенцев до стариков; громадные толпы слепых от ужаса крестьян и горожан, бегущих в леса, в горы, в пустыни; и твои сторонники — веселые люди, смелые люди! — вспарывающие друг другу животы в жесточайшей борьбе за власть и за право владеть пулеметом после твоей неизбежно насильственной смерти… И эта нелепая смерть — из чаши вина, поданной лучшим другом, или от арбалетной стрелы, свистнувшей в спину из-за портьеры. И окаменевшее лицо того, кто будет послан с Земли тебе на смену и найдет страну, обезлюдевшую, залитую кровью, догорающую пожарищами, в которой все, все, все придется начинать сначала.
Кадр из фильма «Трудно быть богом»