Кузьма Петрович, бывший поселковый участковый, вечером субботнего дня не досчитался в своем хозяйстве петуха. Куры тревожно кудахтали, впервые взлетая на насест, без своего обожаемого вожака.
Петух был красивым, отважным, задиристым. Доставалось порой от него даже прохожим.
- Вам и собаку заводить не нужно, петух даже людей к калитке не подпускает. - Ворчали сельчане. - Бес какой - то.
Чужаков к своим девочкам тоже не подпускал, дрался на смерть, и сам в походах к соседним курочкам замечен не был. Отлично справлялся со своими обязанностями сам, ревностно охраняя территорию. А теперь нет его...
Обойдя окрестности своего немалого участка, осмотрев все закутки, он расстроился напрочь, не найдя своего любимца. Постоял, размышляя, куда он мог пропасть, и ринулся обходить дворы соседей с тыльной стороны. Именно там, где вдоль заборов протянулся длинный овраг, увеличивающийся с каждым годом от тающего снега, он заметил неприметный лаз.
Старый забор Сенькиного подворья, беспробудного пьяницы, уже хорошо висел над провалившейся землей, образуя широкое отверстие, в которое спокойно можно было прошмыгнуть незамеченным.
Не долго думая о законе, почесав затылок, Кузьма пролез на заросший бурьяном двор Пахомова. Он полз по пластунски, среди высокой крапивы, обжигая руки, не обращая внимание на боль, как партизан в фашистское логово, вспоминая былые армейские навыки. Незамеченный врагами, добрался до сараюшки. Там нашел все следы дневного преступления: топчан, омытый кровью друга с прилипшими зеленоватыми перьями, переливающими изумрудами и золотом, отрубленную голову с закрытыми на век глазами, поникшим гребнем, и топор, испачканный в крови друга...
- Мой..., точно мой..., погиб безвременно...! Ну, гад, так значит, своих всех съел и за моих принялся, я тебе сейчас покажу!
Уже не таясь, он залетел в летнюю кухню. Перепуганная Марья присела от неожиданности, держась рукой за сердце.
- Где этот гад?
- Сенька, что ли?
- Он самый, вражина паскудная, петуха моего спер, голову ему отрубил. – Да я его щаас…
- На речке он, дядь Кузя, не убей только, - вжавшись в стенку, слезно молвила соседка. Петрович выскочил на улицу. – Ну! Зараза! Явись только домой. Уж я тебе покажу! Совсем с катушек слетел, у соседей красть начал, алкаш. – Она пригрозила кулаком в сторону хлопнувшей двери и заплакала от горя.
Кузьма ринулся к реке, желваки ходили ходунами, руки чесались схватить за горло беспредельщика. Там, у самой заводи, под раскидистой ветлой было излюбленное место всех алкашей. В этом месте могли налить тебе сто грамм в любое время, если у тебя не было денег. Но в следующий раз ты, как честный гражданин, обязан был принести пузырь, оплатив прозрачной монетой щедрость добрых друзей. Это было негласным законом для всех.
Денег у Сеньки в тот день не было, зато был отменный петух. Закусь на все сто!
Кузьма спрыгнул в овраг, прошел немного по дну, перескакивая через бегущий ручей, и по протоптанной тропинке, поднялся вверх.
- Ясный пень, всегда здесь ходит!
Быстро стемнело. Вечер накинул темное покрывало на землю. Вдалеке горел костер.
Уже на подступах к месту дислокации противника, почувствовался приятный запах вареного мяса с дымком.
У костра сидели трое.
На треноге висел вместительный котел.
Васька Смирнов нарезал помидоры, укроп и огурцы. Поддатый дед Илюха спал, свернувшись калачиком под бревном.
Завсегдатай вечеринок Костян, длинный худой мужик, прозванный так за кости, обтянутые кожей, сидел с удочками у самого берега.
Довольный Сенька солил наваристый бульон, пробовал его дуя на ложку, чтобы не обжечься, крякал, нахваливая, готовился бросать в котелок порезанную картошку. Только он взял в руки доску, как из мрака ночи на него наскочил разъярённый сосед. Он выбил из его рук доску, схватил за грудки, и мыча что-то нечленораздельное, стал трясти его, словно пыльный мешок.
- Ах, ты паскуда., прохиндей, поганец, вражина чертова…
Сенька молчал, только хватал воздух ртом и мотал головой, получая в рожу брызги слюны.
- Ты мне гад, за все ответишь. Купишь мне нового петуха, а пока его нет, ворюга, каждый день, слышишь, фашист хренов, каждое утро будешь мне кричать вместо него ровно в пять часов утра. Понял?
- Кузьма Петрович! Не я это!
- А кто к примеру? Жинка твоя? Она, отродясь, у тебя петухов не рубала.
- Дак, рано же в пять утра - то.
- А я тебя не заставлял воровать. Или ты хочешь в милицию пойти? Устрою тебе позор на все село. Сенька первый курокрад. Еще и пятнадцать суток отсидишь. Смотри у меня, гнида!
- Мне нельзя сидеть, я ж… я ж свободный человек! – Крикнул он вслед уходящему Петровичу, тыча в темноту ложкой. Тот только отмахнулся, понимая, что вернуть петуха живым уже не может.
Васька ползал у ног Семена, собирая картошку.
- Мыть теперь придется, Сень, а Сень? Чё теперь делать – то?
- Петухом кричать! – Огрызнулся недовольный Семен. – И как нашел? Пинкертон хренов. – Не выходил из его головы единственный вопрос.
Каждый день, словно по расписанию в пять утра, Сенька кричал «Ку-ка-ре-ку!» у соседского забора.
Дверь соседа открывалась и на крыльцо, с важным видом выходил сонный Петрович. Делал зарядку в трусах и майке, под Семеновские крики «ку-ка-ре-ку!»
- Кузьма Петрович, может, хватит уже? Стыдно же! Все село смеется на до мной.
- Нет, Семен, не хватит. Будешь кричать петухом до тех пор, пока не купишь мне нового. Хорошего, красивого, горластого, как ты сам. Да, и завтра громче кричи, а то плохо слышно.
Пришлось Семену идти на заработки.
С тех пор, кличка Петух, закрепилась за ним на всю жизнь.
Да и поделом вору...