Сегодня ушёл Алик. Ушёл, обещая вернуться, и мы доверились ему. Доверились с надеждой, что однажды он придёт и крикнет, что есть способ изменить жизнь к лучшему! Что можно излечить мать-природу, и мы вновь заживём, как жили. Без страха, без смертельного риска, с добрыми соседями. Быть может со временем появится электричество с бензином. Но что более важно, люди в новом мире будут умирать лишь от старости.
Только когда наступит тот день? Когда два старика и девчонка смогут без опаски выйти на улицу, сесть в машину и поехать по гостям? Когда в нашей пустой, не считая трёх душ, деревне появятся другие люди?
Я не знаю. Как не знает батя, как не знает Маринка.
Потому и доверились Алику — чуть цинику, чуть романтику, и в целом хорошему парню. Ведь не зря же он оберег «Небесного Вепря» носит. Пусть и поможет возрождению рода людского...
Хватит.
Осушив кружку с козьим молоком, я оборвал бесплодные размышления и решил вернуться к делам насущным.
— Ну что, дед, как жить дальше будем? — спросил я у сидящего со мной на кухне отца. — Рабочих рук убавилось, едоков не уменьшилось. Ладно терь зима, работы по хозяйству особо нет, так весна не за горами, там пахать и пахать придётся.
Сощурившись от напряжённых измышлений, я покосился на проём между печным дымоходом и стеной. Там в полутьме из-за трубы выглядывал краешек русой головы.
— Лёха, — намахнув стопку настойки, произнёс отец. — Я тебе ещё раз повторяю, всё в руках Господа. Ты же изучал Библию, и знаешь, что сейчас время последних дней. Всё как по писанию, ни убавить, ни прибавить. Народ ел, пил, веселился, как в Содоме и Гоморре, вот и пришёл судный час. Так что давай…
— Понял, я понял, — не желая слушать нудные проповеди, перебил я старика. — Потом как-нибудь освежу в памяти твою Библию. Время если будет. Некогда сейчас.
Кивком головы я указал на лежанку печи. Отец скосил туда взгляд, почесал седую бороду, хмыкнул.
На кухне повисла тишина, разбавляемая лишь гудением огня и треском дров в русской печке. За окном плескалась чернильная темень. В доме тоже было темно, лишь помещение кухни озарялось неровным светом полыхающего в печи пламени. Перед нами на столе стояла нехитрая трапеза из варёной картошки, лепёшек, козьего молока и разносолов, что сохранились с докатастрофных времён в голбцах нашей деревни.
Я рассеяно помял клубни ложкой, размазывая пюре по краям тарелки. Голова отказывалась думать, мысли вновь и вновь возвращались к событиям сегодняшнего дня.
Оно и понятно.
Ведь сегодня особый день.
Сегодня отец, я и Алик вновь увидели людей. Впервые за три года. С той самой поры как вымерла наша деревня, и Катаклизм-пандемия отрезала нас от остального мира.
Утром в окрестностях деревни состоялся бой. Две группы выживших что-то не поделили. Саму стычку видел только Алик, он же и принёс раненую дивчину. Когда подоспели мы с батей, одни уже сбежали, а вторые собирались их преследовать. И Алик ушёл с ними, оставив девчонку и похороны на нашу голову.
В его уходе и крылась главная проблема. Пусть он обещал вернуться, но мы ведь тоже не у Христа за пазухой! Деду под восемьдесят, я тоже почти старик, сорока с лишним лет, из которых три последних года на все пятнадцать тянут. Какие из нас к чёрту работники?
Я посмотрел на батю. Сухонький дедок в махровом халате поверх шерстяной безрукавки и штанов из икеевской «овечьей шкуры». Сидит, по капле цедит в стопку настойку из видавшей виды бутылки с затёртой этикеткой «Бальзам Белебеевский». Ему то что. Зимой дел на улице нет, знай сиди себе дома, печку топи да еду готовь. А мне и со скотиной управься, и воды в дом натаскай, и меты сходи проверь. Про разгребание тропки до церкви, где в подвале мы держим живность, про подъём на купол для осмотра окрестностей и леса в первую очередь, лучше вообще не заикаться.
Но скоро весна, вновь начнётся садово-огородный период, вновь надо будет пахать, сеять, полоть, убирать урожай, заготавливать сено, дрова — и всё это под боком у леса. Непросто будет, ой как не просто.
Лесные массивы. Смертельные растения, мутанты и Шторм в одном флаконе.
Чёрт бы всех побрал.
Теперь вот девчонка-обуза.
Для двух стариков это слишком. Положим, инструмент я могу в руках держать, но я не Алик. Он в свои двадцать пять горы горазд свернуть, ну а мне дай бог силёнок хотя бы огород вскопать, да картошкой засадить.
Пока я размышлял о грядущих сложностях, отец залпом проглотил настойку и занюхал горбушкой хлеба.
— Лёха, ты это, подкинь дров, да расскажи, из-за чего стрельба-то была? — спросил он, закончив с ужином. — А то с этой суетой по устройству девицы, не уяснил толком.
Я кивнул.
— Да, сейчас схожу, принесу дровишек и расскажу.
На печке раздался шорох.
Она пришла в сознание и слышит нас. Уже хорошо. Псевдоподорожник хорошо помогает. По лечебным свойствам до синецвета… живокоста, судя по памятке из медсумки дивчины, ему далековато, но хотя бы боль снимает.
Из кухни через заваленный и заставленный всяким барахлом коридор я вышел в сени, мимоходом глянув в висящее в прихожей зеркало.
Вот он, я — синяя рубаха, штаны цвета хаки, на одном бедре кобура с револьвером, на другом тесак и охотничий нож.
Да уж.
Вроде и годов-то ещё не полтинник, а старик стариком. Башка седая, половины зубов не хватает. Всё лицо в морщинах, хорошо хоть за бородой не разглядеть. На груди оберег «Родовик».
Алик подарил. На память.
В сенях было темно и холодно. Я наощупь схватил несколько поленьев и как можно быстрее вернулся в дом. Пусть морозы нынче не такие трескучие, как в прежние времена, но простудиться ещё как станется.
Огонь с двойным усердием накинулся на новую пищу. На кухне стало светлей. Отец зашелестел страницами Библии, чтобы прочитать пару-другую строк пока есть возможность. Закончив подбрасывать дрова, я прошёл в большую комнату, выглянуть на улицу через смотровую щель в ставнях. Пусть обзор никудышный, но особо вглядываться нужды нет. Так, чтобы нервы слегка успокоить.
Ни черта не видать. Это слегка успокаивает. Вот мелькали бы огоньки, то тогда что называется — туши свет. То значит, что к деревне идут монстры. Бывшие косули. Правда после Катаклизма их шкура стала светиться в темноте, и они больше не пугливые создания. Они теперь людоеды.
Такая вот картина маслом: с одной стороны старый и немощный «царь природы», забившийся в норку с уютным диванчиком, «стенкой» советских времён и мёртвым телевизором; с другой — буйство зелени, немыслимого переплетения ветвей, споровых коробочек и немыслимого монстрятника. А посередине речушка.
Мне показалось, что во тьме что-то блеснуло. Рука непроизвольно дёрнулась к самопальному «нагану». Тело бросило в жар, в горле моментально пересохло.
Я застыл как вкопанный. Тьма за окном так и осталась тьмой, без единого светлого пятнышка, без единого признака движения. Не знаю, сколько бы я так простоял, вглядываясь черноту леса, если бы на кухне под отцом не заскрипел компьютерный стул. Батя подкатился поближе к печке.
Чертыхнувшись, я вернулся на кухню. Проверил, надёжно ли закрыты стальные ставни на кухонном окне.
Вроде надёжно.
Мысли вновь вернулись к Алику, к раненой дивчине, и к тому, как нам придётся выживать дальше. Гибкая тень спрыгнула с печи и, помуркивая, принялась тереться о мою ногу.
— Дуся! — позвал я кошку. Наклонился погладить. — Ну, как там наша пациентка? Жива ещё?
Кошка утвердительно муркнула. Получив порцию ласки, она запрыгнула на грудь отцу, чем заставила того оторваться от чтения.
— Дуся! Кошачья ты морда, — довольным голосом протянул старик. — Ай молодец! Пришла? Пришла, чтобы погладил? Ну давай умница моя, почешу за ушком, куда тебя девать.
Бледное пятнышко на печи вновь шевельнулось. Девочка прислушивается к происходящему на кухне.
Пущай.
Почерпнув ковшиком воды из кадки, я сделал пару глотков. Несколько капель сорвались с края посудины и мелодично зашлёпали по водной поверхности.
— Извините. Можно мне тоже попить? — услышал я голос нашей с отцом «пациентки». Подняв голову кверху, я увидел пытливые серые глаза, правильной формы нос и серые запёкшиеся губы, в обрамлении бинтов и русых прядей.
— Очнулась? Сейчас подам, — бодрым голосом ответил я, набирая в ковшик воду. — Как самочувствие? Что болит? В туалет не хочешь?
Открыв настенный шкаф, я достал сушёные ягоды шиповника и трубочку для питья. Приставил табуретку к печке, встал на неё и, очутившись на одном уровне с лицом девчонки, спросил:
— Может сначала ягод?
Я протянул вперёд ладонь. В глазах пациентки отразилось удивление, и она шевельнула головой в отрицательном жесте.
Кивнув в знак согласия, я поднёс ковшик с водой к лицу девчонки и приложил трубочку к губам.
— Твои друзья назвали тебя Мариной, — сказал я, когда девушка начала пить. — Их сильно потрепали субчики, которых вы преследовали, да ещё ваш отряд Хамелеона подцепил. Всех бы убил в итоге. Благо, Алик вычислил его.
Девчонка, не переставая тянуть воду через трубочку, еле заметно кивнула то ли в знак благодарности, то ли в знак согласия с моими словами.
— Да, Алик парень не промах, — подал голос отец. — А ведь был бестолковкой, пока Катаклизм не грянул. Как в Библии написано…
— Дед, погодь ты с Библией, — одёрнул я старика, — потом обсудим, что и где написано. Человеку сначала помочь надо.
Я убрал ковшик вниз на шесток и приложил ладонь ко лбу раненой. Взгляд девчонки скользнул по укрывающей её простынке, пока не упёрся в бугорки скрытых под простынёй ступней.
— Ну вот, жара нет. Обезболивающая травка во всю действует. В рубашке родилась красавица, — предупреждая вопросы, улыбнулся в бороду я. — Пусть в гипсе и шинах, зато живая после объятий Корневища. На печке тепло, под простынкой не замёрзнешь. Захочешь в туалет, я памперсами тебя обеспечу. У нас их запас. У бати водянка была, ногу ими обматывал, чтобы жидкость впитывалась. Да, дед? — воскликнул я, кивнув отцу.
— Да, было дело, — не отрываясь от Библии, пробурчал тот. — Думал, что так и помру, раздутым бурдюком, да спас Господь, Алик синецвет добыл.
— Спасибо вам большое, — прошептала девчонка. — Мы думали, в здешней в округе не осталось выживших. А тут вы. Мне очень неудобно, что я теперь обуза для вас…
— Да погоди ты каяться, — перебил я, спустившись с табуретки на пол и приступив к накладыванию еды в тарелку. — Я ж так ворчу, для проформы. Весна придёт, ещё спляшешь у нас. Чай, разберёмся, как тебя подлатать.
Пока я занимался приготовлениями, в дымоходе стало подвывать — на улице поднялся ветер. Настенные часы показывали десять вечера. Запах варёной картошки и сухих трав, что гирляндами висели под потолком, приятно щекотал ноздри. Я развёл пюре молоком, нащипал кусочками хлеб, после чего раздербанив куриное мясо на волокна, аккуратно доставил тарелку с едой на печь. Усевшись рядом с пациенткой, зажёг свечу в настенном подсвечнике.
— Козье молоко кисловатое, с непривычки скулы сведёт, но полезное, — предупредил я Маринку. — Кушай с ложечки помаленьку.
Она кивнула, я одобрительно хмыкнул.
— Если говорить нетрудно, расскажи, что в мире творится, и куда это наш Алик подался. Твои ребята не шибко разговорчивые были, торопились сильно. Мы тут который год сидим аки в четырёх стенах. Изоляция полная, только мутанты лесные шастают.
— Спасибо, — вновь поблагодарила девчонка. В её глазах проступили слёзы. Она хотела сказать что-то ещё, но не смогла.
— Будет, Маринка, тебе, — улыбнулся я и, зачерпнув ложкой пюре, поднёс к её губам. — Ешь.
Что у неё на душе? Как пережила ужасы Катаклизма? Не знаю, что она повидала, выживая в смутные времена зелёного апокалипсиса, однако попасть под хлысты Корневища, это настолько тонкая грань между жизнью и смертью, что… даже не так — между жизнью и не-жизнью. Ибо промедли Алик какие-то секунды, девчонку ждала бы участь Хамелеона — человека снаружи, инородца внутри. Симбиоз разума носителя с разумом порождения флоры. Уж не знаю, что это за тварь, но используя разум носителя, Хамелеон может или сливаться с окружающей средой, или спокойно ходить среди людей, ничем не выделяясь…
Ложка в моей руке дрогнула, и несколько капель пюре упали на укрывающую девочку простынь. Я отогнал страшные мысли. На губах Маринки застыло немое извинение.
Вот дурёха. Опять поди подумала, что старикам обуза. Ничего, главное, что помирать не собирается.
— Знаю, какая сейчас у меня рожа, но ты тут не при чём, — попытался я загладить неловкость. — Ты избежала злой участи… моя Нина нет. Алику пришлось убить её, как и твоего товарища-хамелеона. Он спас тебя.
— Что?
— Прости. Случайно вырвалось.
Чёртовы воспоминания. Выбили меня из колеи. Я ложкой подобрал пюре с простыни, зачерпнул из тарелки ещё, позаботившись, чтобы в ложку попало и мясо.
— Поешь сначала, потом обо всём поговорим.
— Лёха, — раздался скрипучий голос отца. — Ну, как там? Спроси девицу, какие новости в бесовском мире?
Он с шумом разгрыз куриную косточку и добавил:
— Кстати, когда вертался в дом, всё проверил? Оградка нигде не порушилась? А то смотри, прорвутся козлы, опять рогами дверь выносить будут.
Ох, батя, вечно сказанёшь что-нибудь под руку, аж мороз по коже.
Невольно потёр рукой левый бок. Крепко приложила меня в тот раз лесная козлина, едва душа не отлетела.
С трудом отогнав воспоминания, я вновь сосредоточился на кормлении Маринки.
— Лёха, ты там оглох что ли?
От кирпичей шло успокаивающее тепло. Пахло пылью старых подушек и луковичной шелухой.
— Всё нормально, батя. Вход ветками закрыл, всё проверил-поправил, не переживай.
В носу засвербело, в глазах появилась резь от наворачивающихся слёз. Я приложил руку к глазам, вытирая рукавом рубашки влагу.
Сколько мы пережили ужасов, скольких схоронили людей? Сколько ещё протянем? Каждый день на волоске от смерти ходим. А теперь и Алик ушёл.
— Дядь Лёш, не переживай, — словно подслушав мои мысли, сказала Маринка. — Вернутся наши, и Алик вернётся. Корпус Возрождения своих не бросает.
Я хотел было согласиться, но не смог выдавить ни слова. В горле всё ещё стоял комок.
Нервы ни к чёрту. Сорвался. Хотя Маринке наверняка ещё доведётся услышать, как я ору от снов-кошмаров. Лучше сразу рассказать ей всё, чтоб десять раз не возвращаться к этой теме.
Внизу, вставая со стула, закряхтел отец. Мягкий хлопок четырёх лап о пол известил о том, что Дуське пришлось спрыгнуть с дедовской груди и отправиться восвояси. Бурча что-то под нос и кутаясь в халат, старик пошаркал по коридору в темноту комнат.
Эх, пенёк старый. Уповаешь на бога, а ставни всё равно проверяешь. И это правильно. Бережёного — бог бережёт.
Слушая его шаги вперемешку с подвываниями ветра в трубе, я представил наш двор снаружи. Заваленный сучьями по самую крышу кирпичный дом восемьдесят первого года постройки, считай мой ровесник; надворные постройки — баня, гараж, пригон; за дорогой, под берегом речки, старый огород… и ни одной живой души кругом. Сто пятьдесят дворов пустых изб. Исчезающие под напором леса лоскуты заснеженных полей и шоссейка, ныряющая в бескрайний природный хаос. Островок, затерянный среди вечнозелёной пучины…
— Что означает ваш амулет? — вдруг спросила Маринка. — Какая-то свастика странная.
Опять провалился в себя. Отключился от внешнего мира. Негоже. Таким макаром недолго и пропасть.
— Это Родовик, — ответил я, нащупав пальцами керамическую пластинку, висящую на шнурке поверх рубашки. — Славянский оберег. Охраняет нить жизни, дарует связь и поддержку почивших предков. Бережёт Род наш, в общем. А ты сама откуда будешь? И что за Корпус Возрождения?
— Я откуда…
Девчонка перевела взгляд на огонёк свечи, ненадолго замолчала, собираясь с мыслями.
— Сама из Чебаркуля, — наконец сказала она. — Городок такой под Челябинском, слыхали?
— Да, — подтвердил я. — Конечно. Даже служил там одно время. Километров пятьсот к югу от нас.
— Ну вот, там в военном городке я и жила. Папа у меня военный. — Маринка слабо улыбнулась. — Пандемию пережила ещё девчонкой и, собственно, в Корпусе Возрождения состою с самого начала его формирования. Выучилась на медика, выполняла с боевыми группами различные задания. Наша цель, объединить всех выживших и создать средство против мутаций.
Пока она говорила, вернулся с обхода отец. Сел на любимый стул, прислушался.
— Вот значит как, — протянул я, вспоминая кровавую стычку, свидетелем которой стал. — Только выходит, не все разделяют ваши взгляды?
Маринка с тоской в глазах едва заметно кивнула.
— Сколько тебе?
— Двадцать два недавно исполнилось.
— Молодая совсем… Алик, кстати, тоже из-под Челябинска, — спохватился я. — Приехал вот, деда навестить, и оказался в итоге замурованным вместе с нами. Так что можно сказать, вы с ним земляки.
— Я его не разглядела, — призналась Маринка. — Было так больно, что света белого не видела. Помню только, что на меня налетело серо-белое пятно, потом вспышка боли и всё. Очнулась уже здесь, на печке.
— Да, это Алик был. Серо-белый балахон поверх фуфайки его одёжка.
Мы вновь замолчали. Разговор не клеился. Наступала ночь, и мыслями я был на улице, следил за лесом, выискивая признаки близости зверья.
Летом лютует флора, зимой лютует фауна. Держат нас в страхе. Мать-природа обид не прощает.
— Маришка, а чой-то вы сцепились с теми робятами? — проскрипел отец. — Бандюки были? Как вы вообще забрели в наши края? Ведь мы три года ни одной живой души не видали.
Батя наверняка сидит у горнила печи, чтоб света побольше, и листает заветную чёрную книжку. Витает в облаках с верой, что братка его уже в Царствии Небесном, о коем талдычил лет тридцать. Уцелел ли кто у дядьки в деревне? И не узнать сейчас.
— Как дедушку зовут? — тихонько шепнула Маринка. — Как-то не спросила сразу.
— Дед Аким, — также шёпотом ответил я. — В целом безобидный, но иногда увлекается поучениями. Если вдруг начнёт лекцию читать, не спорь с ним, а только поддакивай. Можно даже невпопад.
Девчушка кивнула.
— Это были кочевники, — при ответе на вопрос бати в глазах Маринки блеснула ненависть. — Так называемые бойцы Чёрного Рынка. Анархисты и бандиты. Наши преследовали их от самой Чернобыльской Зоны. Эти гады напали на нашу колонну с особо ценным грузом. Сейчас зима, и леса не такие активные, поэтому им удалось увезти груз аж до Урала. Наш гарнизон располагается в Еланской части, и мы приняли эстафету по поимке похитителей.
— Вот как. — Я почесал бороду, оттёр со лба бусинки пота. — С Чернобыля говоришь…
Весть о том, что кто-то смог пересечь половину страны взбудоражила меня. Да, мы знали, что зимой леса впадают в некую спячку и у краёв становятся вполне безопасными. Благодаря этому Алик, где по руслу реки, где по дорогам, смог добраться до соседних посёлков. Но зимой была другая проблема — ночью на охоту выходили мутанты. Поэтому перед одиноким и почти безоружным пешим путником стояла непростая задача — по снежной целине за короткий зимний день успеть добраться до каких-нибудь надёжных людских построек, чтобы ночные твари не достали.
Так или иначе, Аликовские походы оказались напрасными — все семь ближайших от нас деревень вымерли полностью.
— Этот груз наши планировали доставить в Полесье, — продолжила между тем Маринка. — Там живут особенные люди. Шаманы. Говорят, они способны ходить в глубины лесов и вообще с флорой на одной волне. Наверняка полессцы знают больше нашего и могли бы помочь сделать леса безопасными. Но теперь из-за каких-то подонков всё сорвалось!
Девчушка прикусила губу. Раскраснелась, задышала часто и тяжело. Видимо волнение не самым лучшим образом отразилось на её самочувствии.
— Не волнуйся, тебе нельзя нервничать, — поспешил я её успокоить. — Подорожник тебя лечит, но это не значит, что можно колесом ходить. Никуда твой груз не денется, поймают твои бойцы тех молодчиков.
— Да я понимаю, — шмыгнула она носом, — просто обидно. Мало того, что флора убивает нас каждый день, так ещё всякие сволочи жизни не дают!
— Не боись, внучка, скоро грешных на Земле не останется, — брякнул с кухни отец. — Скоро Рай наступит.
Батя как всегда в своём репертуаре.
— Ничего дочка, справимся. — Я провёл заскорузлыми пальцами по бинтам на голове Маринки. — Погоди секунду, я пойду, проверю комнаты и заодно питьё принесу.
Я спустился вниз и пошёл во тьму комнат, чтобы глянуть на лес. Видно, что девчонке тяжело вспоминать всё это, пусть пока успокоится.
Ни в большой комнате, ни в детской, я ничего подозрительного не увидел. Сияла луна, снег отливал белизной, и лес стоял на другом берегу чёрной стеной, без единого движения.
Тихо.
— Кстати, в Еланских лагерях мне тоже довелось побывать, — сказал я, вновь залезая на печь с кружкой травяного настоя. — В учебке там служил. Смекаю, почему лес не затянул Елань. Места болотистые шибко. Мы тут тоже эту штуку заприметили.
— Наверное, — согласилась Марина, делая через трубочку несколько глотков терпкого отвара. — Дядь Лёш, а вы как выжили, отрезанные от всего света?
— Мы-то?
Поставив кружку на «колено» дымохода, я сел на край печи, свесил ноги вниз. Огрызок свечи догорал. Отец зажёг внизу «коптилку», ибо дрова уже прогорели и света практически не давали. Дом утонул в полумраке и тишине. Лишь иногда порывы ветра гудели в трубе и били в ставни.
Вопрос девчонки застал меня врасплох. Не то чтобы я никогда не задумывался над этим вопросом. Более того, мы втроём всегда обсуждали наши перспективы и решение всевозможных проблем. Просто в душе появилось некое чувство радости — что сейчас я могу хоть как-то помочь другим людям! Пусть в малом, но зато в нашем выживании появится какой-никакой смысл! Глядишь, девчонка поправится, уйдёт к своим и там расскажет о нашем житье-бытье. В нынешнем каменном веке без телевизоров-интернетов, опыт жизни на земле-при огороде более чем пригодится новому поколению!
Я чувствовал, что если начну рассказывать, то не смогу остановиться. Пока не выплесну всё, что накопилось на душе.
Печь прямо дышала жаром. Или это меня опять бросило в жар?
— Как мы выжили? — повторил я Маринкин вопрос. — Как на духу тебе скажу, дочка. Дорого нам это обошлось. Дорого.
На глаза навернулись слёзы. Смахнул их рукавом.
Постоянно глаза слезятся. Скоро из карих сделаются водянистыми.
— Деревня вымерла у нас на глазах. При Пандемии… Хотя какая к чёрту Пандемия? — Я в сердцах чертыхнулся. — Думается мне, потравить нас решили, как мух, да не рассчитали, что природа взбрыкнёт! В общем, мы следили по ящику и радио, как леса подступают к городам, затягивают и истребляют людское. Потом всё перестало работать, и Катаклизм пришёл к нам. Кто-то загодя спрятался как мог, а кто-то не верил до последнего, что такое вообще возможно… Выжило восемь дворов, двадцать человек. Могу каждого назвать по имени…
— Не стоит, дядь Лёш, — сказала Маринка. — Я понимаю.
— Да, — ответил я, закрыв глаза и пытаясь выгнать из головы образы того страшного дня. — Хоть пережил лихолетье, но до сих пор потряхивает, как вспомню. Ничего не могу поделать.
Маринка слабо улыбнулась. Её улыбка на искусанных серых губах удивительным образом успокоила меня.
Да. Мы ведь всё ещё живы.
— Тяжко пришлось. Выживали, как могли, — глухо обронил я, — в итоге втроём остались. Кто-то умер сразу, кто попозже. Кто-то сгинул без вести, либо сбежал неизвестно зачем, неизвестно куда. А куда бежать если везде непроходимые дебри? Города все заросли… по телевизору-интернету исправно показывали, пока была доступна сия роскошь. — Я перевёл дух. — Следом пропало электричество. Так что зимой сидим без света, а когда речка ото льда свободна, запускаем самодельную электростанцию. Сварганили из автогенераторов и компьютерных бесперебойников. Благо дом у реки, улица даже Береговой называется, провода недалеко пришлось тянуть. Пришлось повозиться, но зато наладили освещение и холодильник с электроплитой. Алик даже комп изредка включал. Фильмы с дисков смотрели.
— А мы за счёт военных запасов выживали, — вздохнула Маринка. Её глаза скосились на кухонное окно. — Бомбоубежища и сухпаёк не дали погибнуть.
— Дала нам прикурить чёртова зелень, — согласился я. — Было время, когда я парнишкой ездил по весне с классом в эти самые леса. Садили сосёнки гектарами. Мальчик-девочка, мальчик-девочка, каждая пара штук по сто садила! Каждый год, да через год! Не один сосновый бор, за эти годы вырос. С маслятами да зайцами. А лесные пожары сколько раз тушили? Бестолковки-хулиганы пустят палы, а нам потом туши чем ни попадя. Окапываешь-опахиваешь, сбиваешь, заливаешь водой из старого пожарного «Трумана», чтоб ни дай бог, не выгорел лес! И вот на тебе, лес из кормильца превратился во вражину — для которого мы, человеки, мерзкие паразиты! Даже дихлофос в виде Шторма придумал…
Я осёкся.
Негоже старику фонтанировать эмоциями, словно юнцу какому.
Спокойно. Спокойно.
— Ситуация аховая конечно, но общий уклад в основе не поменялся, — уже спокойным тоном продолжил я. — Как работали в поле-огороде, как держали скотину, как пилили дрова, так и сейчас делаем всё то же. Дров пока хватает по дворам, но если лес продолжит лютовать, будем пилить деревенские постройки. Воду берём с родника, на месте молочной станции бывшей. Самотёком течёт, слава богу. Колодец тоже вырыли, но хватило ума испытать воду на грядке, да овцу одну поили. Ну что, овощи наросли как в анекдоте про Чернобыль, а овца уродцами разродилась. Пришлось убрать. Да и вообще… — Я запнулся на полуслове. Чуть не ляпнул, что многие свойства «лесных даров» мы выяснили из тестов на кроликах и овцах, но решил, что девчонке об этом знать не обязательно.
Мысли наскакивали одна на другую, стремились вперёд, язык просто не успевал за ними. Отца не слыхать. Скорее всего задремал. Маринка следит за мной. Поди думает, что мы тут тронулись малёха от одиночества.
Может так оно и есть.
Ничего, переживу.
— А вообще животина снабжает нас мясом, яйцами, шкурой, молоком, — ухватил я последнюю мысль за хвост, — знай сено заготавливай, да зернишко выращивай. Когда люд в деревне потравило, животина вся осталась. Лошади, коровы, прочая скотина. Пришлось ходить по дворам, выпускать на волю, чтобы не сдохла от голода. Они разбрелись кто куда и сгинули. В самом надёжном подвале, то бишь в церкви, соорудили стайки для кур, коз, кроликов, овец. Летом пасём на колышках. Коров и лошадь держать не стали. При смертельной флоре заготовка сена тот ещё риск. Козы молоко дают, кролики мясо, куры яйца… ох, — спохватился я, — что я всё одно да потому!
— Нет-нет, — улыбнулась Маринка, — мне интересно.
— Спасибо тебе. — Расправляя спину, я потянулся так, что захрустели кости. — Так и живём. Городским сочувствую. Электричество кончилось, бензин кончился, еда кончилась. Интернет и тот кончился… хотя многие наверняка преставились куда раньше. Ты уж прости, дочка, что я обиняков всё говорю, язык сам мелет, прости-господи…
— Дядь Лёш, всё нормально.
— Ну ладно. — Открывая ей душу, я чувствовал облегчение, избавление от тяжкого груза. — Мы тут тоже не святые. Пока не остались втроём, было как-то совестно зорить чужие дома. Сельхоз-утварь, телегу ещё куда ни шло, ибо садить надо, скотину кормить надо, но вот вещи из домов не трогали. Хватило все эти дома пройти, трупы вынести. Похоронили всех на школьной площадке, лес кладбище себе захапал. Но после, как ни крути, пришлось вновь пойти по домам. Искали оружие, соленья-варенья и прочие полезности. Сто пятьдесят дворов. Богатое наследство досталось... Только в гробу я видал такое наследство. В цену смерти деревни, жены и матери. У матери сердце не выдержало, Нина хамелеоном стала… Из оружия нашли дюжину ружей и «Сайгу», плюс арсенал Дмитрича. Толковый мужик был, настоящий мастер на все руки. Хобби у него такое было, шаманить из газовых пистолетов боевые. Даже трёхлинейку где-то откопал и восстановил.
Вон она, родимая, — кивнул я на оружейную пирамиду в коридоре, в которой стоял наш с батей арсенал. — Даже штык при ней. Сейчас вот автоматом обзавелись. Алик выклянчил трофейный бандюковский у твоих хлопчиков. Взамен себя, выходит, нам оставил. А то ведь ни в какую давать не хотели.
Маринка виновато засопела. Я махнул рукой, дескать, не бери в голову. Подумал, может зря вываливаю на неё всё так скопом, но остановиться уже не мог.
— Опять же до арсенала мы не сразу смогли добраться, ибо дом Дмитрича исчез в лесной чаще. Только через год, по зиме, Алик смог проникнуть туда. И вернуться. А вот Гришка-сосед остался в лесу. В аномалию влетел Гришка. Электрический разряд схлопотал. И там, где его приложило, странное дерево выросло аки надгробие.
Я сунулся в кружку с отваром.
Пустая.
— Первыми померла семья Антроповых, сразу четверо. Не успели спрятаться, когда мутанты из леса в деревню пришли. Задрали их мутанты. Хоронили сельчан одного за другим, пока не усвоили уроки флоры. Уяснили признаки назревающего Шторма — посадили наблюдателя на церковь. Лога с Митей, отец с сыном, определили смертельную дистанцию заглубления в лес — то, что от них осталось мы схоронили на безопасной границе. И так во всём.
Огонёк свечи всколыхнулся, словно усопшие дали о себе знать с того света. Глянув на пламя, я скрипнул зубами от досады, но прерывать монолог даже не подумал.
— Сбежать они хотели. Так и пометили границу дозволенного. Граница как раз прошла по кусту боярышника за огородом Дмитрича. Тут и смекнули, что боярышник как раз у края соснового бора. В восьмидесятом садили эти сосёнки. Как сейчас помню табличку на опушке. Вот бор — это и есть мгновенная смерть.
Когда случился Катаклизм, и флора стала напирать, Дмитрич почитай первым оказался в зубах зелёной стихии. Жил по ту сторону речки, как раз напротив нас. От его дома до реки метров двести, а до бора всего сто. В итоге лес дотянул зелень до воды, но, чёрт знает почему, остановился. Нам на счастье. Однако заречную часть села полностью поглотили треклятые джунгли. Но и тут за малым исключением — лес не тронул Чертятское озеро, заболоченный водоёмчик у излучины реки, рядом с переходами на наш берег. В общем флора поглотила поля, разворотила асфальтовые дороги и заключила село в живое кольцо.
Мы суетились аки Робинзоны Крузо, старались не лезть на рожон, изучали чёртов бунт деревьев, чтобы было понимание, к чему ещё готовиться. Само собой, больше всех старался Алик. Оно и понятно, дело молодое. В его возрасте любой считает, что смерть не про них — молодых и сильных. И даже гибель сельчан не погасила эту веру, лишь в начале заставила съёжиться от страха.
— Отчаянный парень, — согласилась Маринка. — Жаль, не удалось познакомиться.
— Когда вернётся, тогда и познакомитесь, — уверенным тоном произнёс я. Побарабанил пальцами по тёплым кирпичам печки и добавил: — Авось понравитесь друг другу, свадебку сыграем, шоб род людской не зачах, а?
— Скажете тоже, дядь Лёш, — смутилась девчонка. — Какие свадьбы? Сначала надо разобраться с флорой. Расскажите лучше, как вы с мутантами и Штормом управлялись.
Её смущение вызвало улыбку. Молодо-зелено.
Когда-то сам был таким. Было всё. Пробы и ошибки. Чаяния и разочарования. Горы по плечу, море по колено… дни и ночи в поисках любви.
Огарок свечи зашипел и потух. Запахло дымом. Дом погрузился в непроглядный мрак. Лишь стена кухни время от времени освещалась всполохами тлеющих в печи дров.
— Зверьё и Шторм отдельная тема, — наконец произнёс я, наслушавшись тишины. — Именно поэтому мы с Аликом освободили батю от всякой работы. Каждый божий день он с половинкой бинокля лез на купол церкви и наблюдал за лесом и окрестностями. Церквушка стоит на пригорке у реки, в двухстах метрах отсюда. Батя подмечал всё. Какое небо, какие облака. Волнуются ли кроны, в какую сторону дует ветер. Не мелькает ли чего в лесном массиве, нет ли каких перемен в погоде. Что-что, а про погоду батя знает всё, от природы у него это. Пока не ударился в Библию, мог предсказывать и заказывать хоть дождь, хоть солнце.
Я перевёл дух. Девчонка слушала с неподдельным интересом.
— При любом сомнении батя поднимал тревогу, поджигая специальные дымовушки, — продолжил я, — и мы с Аликом, завидев дым, тут же летели в ближайшие укрытия, куда загодя разложили комплекты ОЗК из школы. То бишь в «ямки» для картошки и добрые голбцах в домах по всей деревне. Но чаще предпочитали ховаться в церкви, чтобы переждать напасть втроём в церковном подполе. С ружьями, пистолетами и маркитанскими ножами.
Хотя иногда думал, для чего это всё? Как мы будем жить дальше, трое затерянных в бескрайних лесах одиночек? К чему такие трудности, если всё пошло прахом? Но жить всё равно хотелось. Поэтому каждый раз мы чуть что улепётывали прочь, сверкая пятками, не думая ни о чём, кроме как о выживании. И уже сидя в просторном «бункере» с едой, водой и средствами защиты, слушая беснующуюся снаружи стихию, мы волей-неволей начинали думать о других выживших. Они были, мы не сомневались! Только где? Как они пережидают Шторм, справляются с флорой, и когда же они найдут нас?! Они
Я опять не уследил за эмоциями и непроизвольно повысил голос.
Откуда-то из темноты появилась Дуся. Мурлыча, она протиснулась под моей рукой и устроилась на коленях. Я на автомате погладил ласковую животину. Ощутив ладонью гладкую шерсть, успокоился.
Нервы совсем ни к чёрту.
Убрав кошку в сторону, я спустился с печи, сунул ноги в чуни и вышел на улицу. Мороз с радостью накинулся на разгорячённое тело, и от меня повалил пар.
Вот и хорошо. Надо остыть, успокоиться.
Скоро придут козлы, надо быть готовым. В твёрдом уме и здравой памяти.
Мягкий лунный свет освещал надворные постройки. Разбитая козлами теплица, чёрные кубы гаража и пригона для скота. Собачья будка.
Барбос сейчас спит с овцами, укрытый метровыми кирпичными стенами церковного подвала. Хорошо ему.
Чернота неба была просто бездонной. Дым из трубы столбом поднимался ввысь и терялся на фоне россыпи звёзд.
Где-то там, за лесами, есть другие выжившие. Корпус Возрождения, полессцы, кочевники, мародёры.
Не зря мы значит верили. Они действительно нашли нас. И, слава богу, это оказались бойцы Корпуса Возрождения... ибо как они пояснили, в мире осталось полно отморозков, во главе угла которых всего один принцип: умри ты сегодня — а я завтра.
Дуралеи.
Порыв ветра сбросил на меня с маскировочных веток колючий снег. Снежинки запутались в седых космах, по щёкам и лбу потекли капельки влаги.
Ведь было время, когда я ходил в лес без опаски. То был просто лес! Берёзовый, хвойный, ольшаник, осинник... Собирал там грибы-ягоды, сенокосил на лесных еланях, работал на делянке, заготовляя дрова, или чтоб срубить новую баню! Охотился на зверьё, наконец. И лишь ухмылялся на страшилки про клещевой энцефалит, когда по весне цедил берёзовый сок. Золотое время… Нынче же можно пройтись по окраине, рискнуть зайти чуть поглубже, дабы пошукать на опушке аномальные дары флоры… Но каждый раз возникает ощущение сродни прыжку с парашютом — раскроется-не раскроется? Убьёт-не убьёт?
Русская рулетка.
Взгляд непроизвольно упал на наган в кобуре. Холод стал ощутимо хватать за нос и уши. Лишь сейчас до меня дошло, что я порядком озяб.
Пора возвращаться в дом.
— Погода завтра будет хорошей, — заперев дверь на засов, сказал я Маринке. — Дым с трубы столбом стоит. И Дуся холод ворожит, лапой нос закрыла. Так что с Аликом твои друзья смогут догнать лиходеев. А вот нам ночью туго может прийтись. Сегодня полнолуние, а в полнолуние козлы всегда приходят.
Батя, уронив голову на грудь, дремал в своём стуле. Пусть. Скоро спать не придётся.
Я подошёл к оружейной пирамиде и провёл рукой по прикладам ружей.
— Благодаря им, родимым, мы всё ещё живы.
— А другие мутанты вам попадались? — спросила с печи Маринка.
— Всякие бывали. — Я поднялся по лесенке и вновь уселся на печь, свесив ноги вниз. — Были и жертвы. Галю Витальевну волки задрали. Мотю какие-то птицы непонятные заклевали. Медведь едва не догнал Алика. Не зря мы волчьих ям нарыли. Но потом мы фокус один поняли и как-то полегче стало.
— Какой фокус?
— А такой. — Я машинально поправил укрывающую девочку простынь. — Мы собираем все обломившиеся ветки. На лес иной раз находит, особливо в Шторм, и он тянет к нам свои грязные ручонки. Кусты и деревья принимаются бесконтрольно расти, но в итоге силёнок не хватает, и зелёные грабли отсыхают. Мелкие жгём, хорошо они горят и хватает надолго, а крупные укладываем в защитный барьер. От зверья эти сучья маскируют хорошо. Выявили это совершенно случайно, когда первой зимой изучали следы мутантов и увидели, что те истоптали всё, а вот к куче аномального хвороста даж не подошли! Вот поэтому наш дом целиком завален ветками. В первую очередь забили чердак и навалили на стены. Этакая боброва хатка из дома вышла. Маловато ещё конечно, надо крышу полностью закидать. Со временем сделаем.
— Вот как. Не знала о такой тонкости. Мы в гарнизоне обычно отстреливаем мутантов и используем их трупы в качестве пугал. — Маринка помолчала. — Дядь Лёш, а как вы сумели распознать Хамелеона?
В груди ёкнуло. Через плечо я покосился на девчонку. Из-за царящих в доме потёмков, смог разглядеть лишь очертания её лица.
Что отражалось в её глазах, когда она спрашивала об этом?
Нет.
Алик не мог ошибиться. Он спас её. Значит она нормальная.
И я не мог ошибиться!
Но что если Корневище, чёртово дерево-аномалия снабдило её иммунитетом перед флорой?
Но что если она уже не человек?
Нет. Она рассказывала про Полесье, где люди тоже ходят в чащу и не гибнут. Может они все каким-то образом приобрели иммунитет?
А может они там все Хамелеоны?
— Дядь Лёш?
Я буквально ощущал, как она прожигает меня глазами. Чувствовал исходящий от неё жар.
Или этот жар от печи?
Всё нормально, ничего с ней не стряслось. Алик не мог ошибиться. Сам прекрасно знаю, что она не Хамелеон, просто старый параноик.
— Извини, задумался, — покончив с паникёрскими мыслишками, отозвался я. — В Хамелеона превратилась моя Нина. Вот и раскис немного. Лес поймал её у реки, когда она поливала грядки с капустой. По крайней мере Корневище мы видели там. Не вдаваясь в подробности, скажу, что она убила троих. Просто сломала им шею и всё. Он то есть. Татьяне сломал, Гене Базану и Иринке. И осталось нас семеро.
Вспоминая всё это, я скрипнул зубами. От бессильной злости и горечи старых потерь заныло в груди.
— Хамелеон хитрый, — продолжил я. — Нас не трогал, так как жил с нами под одной крышей, не хотел раньше времени раскрывать себя. Алик вычислил его, когда собрался на вылазку до Чертятского озера. Они пошли вместе, ибо из-за убийств мы перемещались обязательно парами. Как раз прошёл Шторм, а после Шторма у озерка появляются любопытные штуки. Тут Хамелеон и дал маху, на аномальный шиповник позарился! Ни слова, ни полслова — как давай жрать! Тут и получил от Алика дуплетом в голову.
— Печально, — за моей спиной прошептала Маринка. — Соболезную.
— Ничего дочка, — покачал я головой, — главное тебя уберечь. Нина пожила как-никак, троих детей родила. А у тебя всё впереди. Алик вовремя хлысты от тебя отодрал, а то бы тоже… Ох, ушёл я от темы что-то, — спохватился я. — В общем, Алик набрал шиповника и принёс в деревню. Собрал всех. Тут проявился ещё один перевёртыш. Агния Федотовна. Старушка-пенсионерка… прыть проявила такую, что пока прикончили, успела загрызть Лёню-агронома.
Я спустился с печи.
Посмотрю в окна, не идут ли твари.
Тишина.
— Вспоминаю каждого и как ножом по сердцу, — остановился я в дверях в гостиную. — Последним был Коля Кочнев. Пошёл искать Куклу, собачонку свою, и всё. Больше мы его не видели.
С печи донёсся тяжёлый вздох.
Чёртов старик. Подбодрил, называется. Чёрт тебя задери.
Ничего дочка. Пережили мы это. Да и тебе не впервой. Но не закоснела сердцем, осталась человеком.
Я прошёл в комнату.
Лес стоял чёрной стеной и выжидал, когда мы устанем, когда ослабим бдительность.
Не выйдет. Мы ещё поборемся. Вылечим девочку, дождёмся Алика, будем держаться сколько надо.
— Дядь Лёш, как думаешь, я поправлюсь? И скоро ли? — спросила Маринка, когда я вернулся.
Ни дать ни взять, мысли мои подслушала.
— Конечно поправишься, — ответил я. — Помнишь, про Чертятское озеро говорил? Так вот, там по весне цветок один синий цвести начинает. У самой воды. А вода в озере особая, по ночам светится. Если тот цветок в воду попадёт, то особые свойства приобретает. Им можно залечить любые раны и даже переломы. Так что наше дело маленькое, месяц протянуть до весны, а там забегаешь как миленькая!
— Живокост! — дрожащим от волнения голосом, воскликнула Маринка. — Живокост же! Всего раз видела его! О нём нам рассказали наши с центрального округа, а они в свою очередь узнали от шаманов! Мы пробовали искать его, но безуспешно.
— Да-да, скорей всего, — подтвердил я. — Видел памятку в твоей медсумке. — Почище наших подорожников будет. Как почти во всём, мы обнаружили его случайно. Алик и тут отличился. Пнул его в воду, а там реакция. Взял в руки, ссадины сошли. Притащил деду. Тот с водянкой мучился, пластом лежал, так после лечения главным дозорным заделался. На купол церкви как молоденький залетает. Правда, заготовить э-э… живокост не удалось, поздно разобрались, как он появляется.
— Спасибо, дядя Лёша! — Девчонка от эмоций всплакнула. — Спасибо вам!
— Будет тебе. — Я взял полотенце и едва ли не на ощупь оттёр ей слезы. — Выжил сам, помоги другому. Всё что нам нужно. Лишь так выживем.
По крыше дома что-то глухо стукнуло.
Мы на секунду застыли. Я приложил палец к губам Маринки, призывая к тишине, потом в мгновение ока слетел с печи и очутился у окна. Один взгляд в смотровую щель, и я уже тряс своего старика за плечо.
— Дед! Просыпайся! — зашипел я. — Козлы с волками пожаловали! Взбаламутила их стрельба утренняя, раз такой шоблой припёрлись!
Я положил в печь дрова так, чтобы в случае чего можно было вытащить горящую головню. На шесток бросил пару факелов с полиэтиленовой обмоткой.
— Если с зарядами совсем туго будет, прикроешь меня огнём, а я штыком поработаю.
Старик кивнул.
С улицы едва слышно доносились шорохи и поскрёбывание.
Даст бог, не найдут нас, не прорвутся. Хватит одного раза.
Устроившись рядом с печью, я сжимал в руках ружьё и не спускал глаз с входной двери. Сайга успокаивающе прикрывала спину. Батя устроился чуть позади, у «патронного станка». Это правильно. От быстроты перезарядки зависели наши жизни. Трофейный АК-74 стоял в пирамиде последним. Последний рубеж обороны, если что.
Девочку не отдадим. Алика дождёмся. Он вернётся. Обещал. Вернётся и крикнет, что есть способ изменить жизнь к лучшему. А наше стариковское дело маленькое — садить, растить, собирать. Помогать ближним.
Возня на улице усилилась. Раздался вой волка. Затем к первому подключился второй, третий. Дальше — больше. Поскребывание усилилось, и каждый скребок по сучьям и стенам я чувствовал едва ли не кожей. Топот по крыше уже не стихал, а через дымоход то и дело слышалось недовольное фырканье. Я словно наяву видел, как сверкающие в лунном свете козлы-альбиносы рогами ворошат приваленные к дому сучья, заскакивают на крышу, а их угольно-чёрные компаньоны, раза в полтора крупнее обычных волков, сверкают жёлтыми глазами и пытаются унюхать людской запах на посыпанных перцем тропинках.
На печи едва заметно шевельнулась Маринка. Постоялица наша сероглазая. Страшно, наверное. Оно и понятно, в её-то положении кто угодно испугается.
— Ничего Маринка, не боись. Убережём, — шёпотом обратился я в темноту. — Не забывай, скоро весна и на Чертятском озере распустятся синие цветы. Будешь бегать как миленькая, ещё на свадьбе своей спляшешь!
— Да, дядя Лёша, — также шёпотом отозвалась она. — Обязательно!
— Вот и хорошо!
Хорошее всё-таки название у ихней организации, говорящее. Есть, значит будущее. Я улыбнулся и посмотрел на отца. Старик заметил мой взгляд и кивнул.
Держится старая развалина. Пускай порой проходу не даёт с лекциями о Библии, но в трудную минуту на него можно положиться.
Какое у нас с ним будущее?
Молодые уйдут в Корпус Возрождения, менять мир к лучшему, а мы с батей останемся. Если, даст бог, переживу его, то тоже снимусь. Даром что ли в церкви «Нива» с тремя канистрами бензина ждёт? Вот и будет повод воспользоваться. Терять нечего, жизнь прожил. Прожил вроде по-доброму. Дом построил, деревья сами разрослись, а дети... дети остались где-то там, по ту сторону. Может быть, где-то встречу их. Может в Корпусе Возрождения, может в Полесье. Дай-то бог туда добраться как-нибудь. Так что, кто знает. Помереть не могли, ибо если я пережил беснование флоры, то и они наверняка тоже.
Такой вот расклад.
Топот и шорох на улице неожиданно пропал. Стало так тихо, что я мог слышать биение собственного сердца. Шевельнувшись, я почувствовал, что рубашка на мне промокла полностью.
Кажется, ушли. Ушли до следующего раза.
Как и Алик.
Ничего, что сегодня мы отпустили Алика. Ведь он не просто ушёл. Он сказал, что обязательно вернётся. Мы, два старика, поверили ему. Поверили, что вернётся и крикнет, что знает способ изменить жизнь к лучшему. Но пока его нет, мы не будем падать духом. Ведь мы с батей тоже ещё можем спасти чью-то жизнь. Когда настанет весна, и у озера распустятся синие цветы…
Автор: Владимир Лебедев
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8748-vyzhil-sam-pomogi-drugomu.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: