Сколько лет я занимаюсь искусство- и литературоведением? – 62 года. Лет 5 ушло на самообразование с нуля (в школе ничему не научили; из неё я вышел с ненавистью к литературе и бросив рисовать, хоть умел лучше всех в классе). – Много лет. – И тем не менее раз за разом перед какой-нибудь новой картиной я оказываюсь в полном тупике. Что я тогда делаю? – Теперь так: у меня портится настроение. Я сажусь в кресло перед телевизором и часами полудремлю-полусмотрю нескончаемый детектив очередной. Почти ничего не слышу из за глухоты. Или просто его выключаю. Открываю окно, если тепло (оно с матовым стеклом). И смотрю тупо на огромную ель в противоположном конце G-образного двора и на лиственное дерево поменьше, что перед ним. Они колышут ветвями, если ветер. А ель как бы слегка поворачивается ко мне то одним боком, то другим. И так я унываю без мыслей. Пока не озарит.
В этот раз картины такие.
Назавтра утром, проснувшись у меня связались несколько случайностей предыдущих дней, и тогда стало возможно что-то внятное сказать об Игнатьеве.
Одна случайность связана с бывшим на днях 155-летием Ленина. Мне, прощающему большевикам всё за то, что они впервые в мире и истории так много сделали для торжества Справедливости, пришлось прочесть страстные упрёки ему от лиц противоположного мировоззрения, для которых вековое сословное и имущественное угнетение – пустой звук (от, наверно, мечтаний, как здорово иметь материальные привилегии просто так, по праву рождения; рождён быть человеком того положения, которое выше, чем у миллионов и миллионов).
«… слёзы прадеда, вынужденного отводить на общую, блин, конюшню любимого рыска…
… революция украла у России сто лет жизни и миллионы людей сгубила…
А Ленину было на людей плевать. Он их нагло обманул. Никакие рабочие не получили фабрики, никакие крестьяне не получили землю. Только войны, грабеж, голод, кабалу колхозную…
КПСС опирался на этих добрых идиотов, они были пехотой партии и КГБ. Одержимые последователи Павки Корчагина и Павлика Морозова. Ей про ГУЛАГ ничего не рассказывали? Там половина моей семьи сгинула. А деда расстреляли по безумному приговору в 1938. Ей это не было известно, этой счастливой дурочке? Как в ПерьмЛАГЕ замерзали политзеки, осуждённые по 58 статье насмерть целыми бараками. Мне бабушка рассказала, она видела…
…о строительстве коммунизма. Который привёл к созданию уникального рабовладельческого государства. Верхняя Вольта с ракетами…
Социализм, есть утопия: опыт, критерий всякого познания это подтвердил. И будь сейчас коммунисты, достойные своих великих предшественников, они бы с этим согласились…».
Так. Это была одна случайность. – Другая состояла в том, что у Павла Игнатьева оказался тёзка скульптор. И первое, что мне попало на глаза, было такое.
Что общего между Лениным и дадаистами? – Во-первых, и тот и другие пересиживали Первую мировую войну в нейтральной Швейцарии. Во-вторых, они одинаково сильно ненавидели капитализм, приведший, вот, к кровопролитнейшей войне. В-третьих, они опирались в этой ненависти на отклик самых крайних людей общества. В-четвёртых, и тот, и те в последнем итоге оказались в провале.
Что из вышенаписанного должно быть пояснено незнающим?
Войну развязали верхи общества. Значительные люди, которым было, за что себя уважать. Как и упомянутому казаку с рысаком. Ведь только полсвета плакала. Другая полсвета, значительно меньшая, скакала. И имела объективное право собой гордиться. Исключительные люди. У них вскорости (у фашистов) и искусство стало равняться на античность. И у ненавистников их, левых художников, естественно родилось искусство противоположной направленности – быть швалью без никакой ценности. Например, обрывки бумаги могли нарисовать. – Нет, не те комки, которые велят повторить в художественных школах, чтоб передать объём, со всеми изгибами, точно-точно. А просто оторванные плоские клочки. Такое можно положительно объективно ценить только на уровне замысла, не дальше. – Положительно, повторяю. С отрицательным – иначе. Сюрреализм, вскоре перехвативший эстафету, и родившийся в Испании совсем не воевавшей, но зато страшно отсталой. Из-за чего после конца Первой мировой войны туда переместился полюс несчастий нескончаемой гражданской войны. И исключительные воевали с неисключительными. Так исключительным было непереносимо искусство неисключительных – сюрреализм. Что неисключительными было использовано как пытка попавших в плен исключительных (франкистов). Этими произведениями увешивали камеры, и исключительным не на что было больше на что смотреть, как на – с их точки зрения – ужасы. Их благородные (так они себя ценили) души прикидывали, какими же страшным будут пытки, когда к ним их станут применять, и, чтоб на страдать им, нежным, они соглашались выдавать военные сведения без пыток.
В этом было некоторое сходство с Лениным.
«Когда рабочая революция возникла перед Плехановым во всей своей неукротимой силе, когда она сразу воспользовалась всеми слабостями позиции противника и власть перешла в руки рабочих, опирающихся на крестьянство, Плеханову серьезно показалось, что в этом есть какая–то наглость, какое–то опрокидывание всех темпов, какое–то желание еще зеленого класса разыграть из себя «взрослого мужчину». Не по чину барство! Плеханову показалось, что это приведет только к разнузданности» (Луначарский).
Шваль искусства крайне левых была сродни разнузданности рабочих и беднейших крестьян.
И результаты похожи. Произведения дадаистов и сюрреалистов позитивно оцениваются опосредовано, а не непосредственно. А дело Ленина из-за всё-таки неразвитости населения (клюнуло оно на стратегию капиталистов удовлетворять интересы, что ниже пояса) в 1991 году лопнуло, пережив победителя-Ленина лишь на 67 лет. И теперь даже такой его приверженец, как историк Евгений Спицын, считает что перспектива отмирающего государства (признака настоящего социализма, которого никогда не случилось) как-то не просматривается даже и в обозримом будущем. Слишком сложно всё устроено, чтоб отдать управление всем – вниз, на местный уровень мелких коллективов, где все всех знают.
Эту минорную общность дадаизма и Ленина скульптор Игнатьев и выразил насмешкой: обездвижил Ленина, посадил его в нелепую позу, набросил какую-то хламиду, противопоставил триумфальную медь (возможно в той части, где изображены занятия Ленина шахматами в Швейцарии, рядом с дадаистами, не предвидя, что вот-вот грянет революция в России, победоносная под его руководством)… противопоставил Игнатьев резине, годной лишь для выражения грубости, т.е. опять насмешки.
И особенно резина есть плевок в историю изобразительного искусства. Скульптор, можно думать, является сатанистом в искусстве, столь пока модном в либеральном Западе.
И это плевок сродни тому стилю, который предшествовал стилю Высокого Возрождения и который утаён всеми искусствоведами (кроме Лосева) от публики. Лосев назвал его обратной стороной титанизма. В литературе это скабрезные анекдоты, а в изобразительном искусстве – схематически изображённые половые органы, мужские и женские.
Люди, современники Леонардо да Винчи, пришли к выводу, что больше ТАК ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ. И восторжествовал стиль Высокого Возрождения, взявшись изображать плоды рук художников так, чтоб это было, как живое. Чтоб птицы хотели клевать ягоды, будь они нарисованы. А выражало чтоб такое земное – гармонию земного и небесного (беря небесных персонажей в объекты для изображения).
Сатанизм в современном искусстве и подвигнул живописца Игнатьева писать в стиле Высокого Возрождения, не просто применив для изображения – библейских (Фома неверующий, Прародительница Ева) и мифических (мойры) персонажей и ТУ технику (количество и перечень красок), но взяв для выражения гармонии простую человеческую красоту лиц и тел. – Простая красота и есть противочувствие, которое по закону художественности по Выготскому, сталкиваясь, рождает в душе восприемника катарсис: гармония низкого (простая) и высокого (красота).
27 апреля 2025 г.