Дима всю жизнь жил во второй комнате бабушкиной трёхкомнатной квартиры на старой Петроградке: сначала студенческое койкоместо, потом — семейное гнездо. После свадьбы Катя подсунула в шкаф два своих платья, а через год в том же углу появился детский манеж. Бабушка Валя хмыкала: «Тесновато, зато вместе», — и качала коляску ногой, раскладывая пасьянс.
Бабушки не стало ранней весной. Квартира по завещанию делилась поровну между Димой и двоюродной сестрой Светой — той самой, что десять лет прожила в Берлине, присылая открыточные рождественские рынки и обещая «как‑нибудь заехать». Дима вёл учёт коммуналки, таскал на пятый этаж мешки угля для старинной печи и мечтал тихо выкупить вторую долю, пока курс евро не улетел за горизонт.
Утром последнего апрельского дня в дверной глазок уставилось сразу три блестящих круга: два чемодана с хромовыми телескопическими ручками и зеркальный объектив фотоаппарата на шее очаровательной брюнетки. Света буквально вплыла в прихожую:
— Кузен! Я наконец-то на Родине! Надеюсь, меня ждёт комната с видом на Неву? — рассмеялась она, целуя воздух возле щёк.
Катя, держа малыша Тёму, растерянно кивнула: — У нас вид на козырёк, Неву перекрыл соседний дом…
Света щёлкнула языком: — Не страшно. Я здесь временно — пока найдём покупателя. Старые квартиры в «золотом треугольнике» сейчас нарасхват!
Дима почувствовал, как внутри что‑то сжалось. Вечером, когда Тёма уснул, они втроём сели за кухонный стол, заляпанный манной кашей.
— Свой кусок я продавать не собираюсь, — сразу сказал Дима. — Здесь мы живём, вкладывали в ремонт и долги бабушки.
Света вздохнула, доставая из сумки макбук: — Послушай, рынок диктует цену. Мы делим пополам — разумно обналичить и…
Катя тихо перебила: — Мы готовы выкупить твою долю. Оценим через независимого эксперта.
Света подняла бровь: — Я уже позвонила знакомому риелтору — он говорит, минимально сто тысяч за метр. Тут восемьдесят шесть квадратов, значит, моя половина — сорок три метра. Четыре миллиона триста, пока курс не скаканул.
— Мы столько не вытянем, — прошептал Дима.
Сестра пожала плечами: — Тогда продаём целиком и делим. Я подожду месяц‑другой, но жить буду здесь. Так честно.
Первое нарушение покоя произошло через два дня: Дима вернулся с работы и застал в гостиной пятерых незнакомцев с йогаматами.
— Это мои однокурсники по йога‑школе, — объявила Света. — Уроки по зуму надоели, хочу живой энергии. Ваша половина комнаты свободна?
Катя спрятала пелёнки в корзину и шёпотом сказала мужу: — Завтра купим дверной замок, иначе Тёма не уснёт.
Замок поставили, но Света быстро освоила кухню. По воскресеньям она жарила пахнущий куркумой хумус и громко обсуждала «эйджизм в отечественной рекламе» с гостьями. Коммуналку платить отказалась: «Я же не прописана, а регистрация — дорого стоит». Дима тихо вывесил на холодильник таблицу расходов: электричество, газ, интернет. Света игнорировала, комментируя лишь цены на авокадо.
В июне Дима проснулся от щелчка чемоданных колёс. По коридору шёл мужчина в клетчатой рубашке.
— Доброе утро, я Питер, снял комнату у Светланы на Airbnb, — произнёс он с акцентом.
Звонок сестре застал её в Исаакиевском соборе, где она «ловила архитектуру». Света отмахнулась:
— Туристы платят двести евро в неделю! Половина твоя, чего злишься? Питер прилежный, а деньги не пахнут.
Катя тихо плакала в ванной: чужой человек ночует возле ребёнка. Дима выключил бойлер, оставив туриста без горячего душа. Скандал случился на следующий вечер.
— Ты вредишь бизнесу! — кричала Света. — Верни воду!
— Сначала турист уезжает, потом мы говорим, — отрезал Дима.
Питер собрал вещи, извинился и добавил на прощание: — Когда разберётесь, пишите, я вернусь.
Дима сел за стол и разложил на три кучки квитанции, чеки на пластиковые окна, договор с электриками, акты за утепление фасада.
— За четыре года мы вложили миллион двести. Половина — шестьсот. Вычитаем из твоей доли, получаем три миллиона семьсот. Плюс долги бабушки по капремонту — ещё сто двадцать. Итого три пятьсот восемьдесят, — перечислил он.
Света покачала ногой: — Доказательства? — подняла чек с бледными цифрами. — Чернила стёрлись.
Катя принесла флешку: — Вот сканы, даты, банковские переводы. Всё подписано бабушкой.
Сестра щурилась, видя себя загнанной в угол, но продолжала держать планку. Вечером она ушла в бар «обмозговать матчасть». Вернулась за полночь с новым аргументом: — Нашла инвестора! Он берёт квартиру целиком за десять миллионов, риелтору — два процента, нам поровну, тебе пять. Пять! — вскинула ладони, как конферансье перед фейерверком.
— Десять — это цена отремонтированного «сталинского» особняка, — усмехнулся Дима. — Наш дом без лифта и с деревянными перекрытиями.
Света хлопнула дверью своей комнаты.
На работе Дима решился подойти к финансовому директору Ларисе Сергеевне, женщине‑энциклопедии по ипотечным тонкостям.
— Выкуп доли? Реально. Нужно согласие продавца и оценка БТИ. У вас часть уже в собственности — банк охотно даст под залог. Процент будет выше, чем на новострой, но терпимо, — пояснила она. — Убедите сестру расписаться, остальное — бюрократия.
Дома Катя положила перед Светой распечатку банковского одобрения. — Три миллиона шестьсот. Деньги готовы через десять дней. Мы не торгуемся — просто берём.
Света покрутила в пальцах игрушку‑антистресс в виде бабочки: — Где гарантия, что вы меня не обманете с курсом? Доллар подскочит — я потеряю!
Катя пожала плечами: — Мы фиксируем цену в рублях. Подписываем договор сегодня, расчёт — аккредитив. Тебе безопасно.
Сестра ходила из комнаты в комнату, касаясь стен, будто прощалась. Вечером покрасила губы алой помадой и вышла «проветрить голову».
Через три дня Света принесла папку с документами. — Я согласна. Но одно условие: оставьте мне старый граммофон бабушки, я с детства его хотела.
Дима кивнул: — Граммофон твой. И пластинки возьми.
Подписи поставили в нотариальной конторе на углу. Когда вышли, Света хлопнула по бумажному пакету: — Я лечу в Тбилиси открывать студию керамики. Эти деньги — старт. Не держите зла.
Катя обняла её: — Береги себя. Приезжай в гости, но предупреждай заранее, ладно?
Света улыбнулась впервые по‑настоящему.
Через месяц в квартире пахло свежей укрывной краской. Катя перевесила на дверь комнаты сына табличку «Тёмин космос». Дима прикрутил к стене полку с горшком лаванды. Вечером, укладывая сына, он вдруг прислушался:
— Слышишь? — шепнул Кате.
— Опять журавли? — улыбнулась она.
— Нет, просто тишина. На ней можно строить что угодно.
Катя легла головой ему на плечо: — Главное, чтобы места хватило.
Дима посмотрел на освободившуюся комнату сестры: «Если аккуратно перепланируем, встанет ещё одна кроватка. Вдруг Тёме понадобится сестрёнка».
Квартира будто вздохнула после долгой дисгармонии. Из радиолы — той самой, подаренной Свете вместо граммофона — шёл хриплый джаз старого Ленинграда. Дима выключил свет, оставив лишь ночник‑ласточку. Окно отражало их двоих и неограниченное число будущих метров, которые больше никто не поделит.