Из воспоминаний Гадия Арсланова.
МОТОПОЛК. ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ
С приказом о назначении на должность фельдшера 51-го отдельного мотоциклетного полка в конце сентября 43-го я прибыл в расположение части, дислоцировавшейся в лесу возле деревушки Ивановские дворики, что в 25 км от г.Карачева Брянской области. Разумеется, в подавленном настроении. Очень не хотелось расставаться с людьми, среди которых чувствовал себя как дома.
Полк, сформированный в Московской области, участвовал в боях под Навлей, Сухиничами и ещё где-то, понёс существенные потери, теперь пополняется живой силой и техникой. Позднее я узнал, что полк – мобильная, подвижная воинская часть, используемая для нанесения неожиданных ударов по врагу, особенно в условиях оперативного простора. Его штатная численность составляла 1150 солдат и офицеров, мотоциклетный батальон из 270 мотоциклов «Харлей Дэвидсон» с ручными пулемётами, танковая рота из 10 «Т-34», артиллерийский дивизион из 12 пушек на прицепах «Студебеккеров», миномётная рота из 12 единиц, пулемётная рота из 12 крупнокалиберных пулемётов на мощных транспортёрах, рота автоматчиков из 3 взводов, ремонтнотехническая база и другие вспомогательные подразделения…. Отныне до конца войны и демобилизации мне было суждено служить в этом полку, участвовать во всех его боевых операциях.
После общения с врачами госпиталя, мягкими, обходительными, мне трудно было на первых порах привыкнуть к Виктору Михайловичу как врачу. Он часто допускал грубости в отношении больных, особо не церемонился, выставлял за дверь неряшливо одетых или зашедших на приём без чистого подворотничка, приходил в ярость, когда слышал пререкания. А уж симулянтов, пришедших за освобождением от несения службы или от работ, вовсе не терпел.
Комлев ненавидел женщин, считал, что все беды и несчастья на земле от них. Не стеснялся похабных слов… Между тем он хорошо разбирался в болезнях, точно ставил диагнозы, к тому же оказался искусным хирургом. И, удивительное дело, к нам, подчинённым офицерам, относился с уважением.
В первых числах февраля 1944-го всё завертелось и закружилось. Поступил приказ немедленно сняться с места и двинуться на Киев. Разместили нас в большом селе Борщеговке… Стояли мы здесь недолго – лишь один раз успели съездить в город посмотреть, что стало с ним после освобождения от немцев. Прошлись по Крещатику, заглянули ещё кудато, везде – большие разрушения.
Последовал приказ о марш-броске к линии фронта, которая к тому времени отодвинулась к старым западным границам СССР, где-то ближе к Шепетовке. 4-я танковая армия вошла в состав 1-го Украинского фронта и, преодолев 350-километровое расстояние, 21 февраля рассредоточилась в районе городков Кривин, Острог, Лисички, неподалеку от Славутича. Вскоре мы узнали печальную весть – украинскими националистами смертельно ранен генерал армии Ватутин, командующий нашим фронтом. Новым командующим стал Г.К.Жуков.
ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ УКРАИНЫ
Наступил март 1944 года. После ударов с воздуха и короткой артподготовки 4 марта наша танковая армия сходу смяла оборону немцев и устремилась вперёд. Вслед за танками двинулся и наш полк. В его рядах и мы, наше маленькое медицинское подразделение. Машины буксовали, через каждые 10-15 метров мы их толкали и выталкивали на более сухое место. И так до тех пор, пока совсем не обессилили, и не образовалась непробиваемая пробка. Командир полка распорядился взять на плечи весь перевязочный материал, медикаменты, оружие и дальше идти пешком… Прошли километров пять и опять встали – не было ни сил, ни желания идти с таким тяжёлым грузом. Выручил санитар Майоров из Чувашии. Вместе со своим напарником Кузьмой он пошёл в ближайшее селение и вернулся оттуда на бричке с двумя впряжёнными лошадьми.
– «Мобилизовал» у пана-куркуля, – доложил он новому полковому врачу Владимиру Абрамовичу Эйдельману.
Без груза нам стало легче идти. Пару раз налетели одиночные самолёты, успев сбросить несколько бомб. Наконец, в сумерках подошли к городку Копычинцы. Сказали, что отсюда только что танковая бригада 10-го корпуса выбила противника, в чём мы убедились и сами, когда остановились на окраине в поисках ночлега. Застали догорающие бронетранспортёры, подбитый танк и даже большой тягач с незаглушённым мотором.
Услышав русскую речь, из погреба вылезли женщины и, счастливые, засуетились вокруг печки. Капитан Эйдельман распорядился выставить часового и меняться через каждый час, а остальным лечь спать. Мой черёд наступил под утро. Стою под навесом в тени и внимательно вслушиваюсь… И вдруг окошко на короткое время осветилось ярким лучом фонарика. Я не выдержал, постучал в дверь… После расспросов дверь открыли, и я увидел бородатого мужчину в нижнем белье. Было уже светло, и я заметил деревянную койку, на которой под пуховым одеялом лежала девочка, которую я принял за его дочь. «Это моя жинка», – сказал мужик. Потом, когда их пригласили на завтрак, он рассказал историю своей женитьбы. И этот случай запомнился мне на всю жизнь.
СОНЯ
Соне шёл 13-й год, когда пришли немцы и начали наводить новые порядки. Прежде всего, стали выявлять евреев. Мать и отец отправили её в деревню к знакомым, где она жила на первых порах в безопасности. Самим родителям не удалось спастись. Гитлеровцы объявили смертную казнь для тех, кто укрывает евреев. Боясь наказания, деревенские знакомые отказались от Сони, и она, крадучись, вернулась в Копычинцы. Но и здесь она не нашла приюта. Все были напуганы жестокостью фашистов, и ей ничего не оставалось, как прятаться где попало. Прошло лето, наступила глубокая осень, когда она набрела на огород хозяина этой хаты. Тут Соня обнаружила заброшенный погреб, который и стал её убежищем. По ночам девочка выбиралась из своей норы и шла к тем, кто тайком снабжал её какой-то пищей. В конце концов, заболела, поднялась высокая температура.
– Как-то я вышел на огород и слышу стон, не пойму откуда. Потом догадался, из погреба. Вижу, какая-то девчонка мечется в жару. Перенёс её в хатку. Стал ухаживать, подкармливать, давать лекарства, пока она не выздоровела. Я жил один, был холостым. Узнав, что она еврейка, сделал два схрона. Один – в шахте колодца, метров на пять выше уровня воды. Другой – на чердаке, в большом сундуке, на случай посещения соседей или других непрошеных гостей. А чтобы отвадить таковых, заколотил окна досками, оставив лишь щели для света. Вы же видели мою хатку. Снаружи она выглядит нежилой... Вот так и жили два с половиной года. В прошлом году в наших краях появились партизаны, и я бы мог переправить Соню к ним. Но она предпочла стать моей женой, видимо, в знак благодарности за спасение.
Забегая вперёд, скажу, что после боевых действий нашей армии по окружению и ликвидации группы войск противника нашему полку было суждено вернуться сюда и расположиться в селе Яблуновка, в пяти километрах от Копычинцев. Без затруднений нашёл домик, где мы тогда переночевали, застал и приветливых хозяек, а вот той соседней хатки не было. На её месте – воронка от авиабомбы.
– Дней через десять после вас над городом пролетел немецкий самолёт и сбросил единственную бомбу, она вот угодила в хату соседей. Хозяина в это время не было дома, а вот Соню накрыла. С тех пор муж помешался. Каждый день приходит к воронке и зовёт её… – рассказала одна из женщин.
СНОВА БОИ
Но вернусь к дальнейшим событиям. Нас перебрасывали то на один, то на другой участок. Немцы упорно сопротивлялись, полк нёс потери, было много раненых. Окружённые немецкие части, пытаясь прорвать кольцо окружения, вновь занимали освобождённые населённые пункты. Наша танковая армия уже находилась в глубоком тылу врага, вышла к берегам Днестра. В одно время она сама оказалась в окружении и кое-где была вынуждена занимать круговую оборону. Это был тяжёлый рейд в условиях весенней распутицы, нехватки горючего, боеприпасов и всеобщей усталости. Вспоминая те дни, я до сих пор удивляюсь, как это мы выдержали. Этот кошмар потом часто снился. Жестокие сражения произошли за взятие городков Чертков, Фридрихувка, Сатанув, Гусятино, Оринино. Не говоря об областном центре Каменец-Подольск. На пути движения полка к Каменец-Подольску лежало крупное село Оринино, растянувшееся «кишкой» километров на шесть вдоль большака.
– Здесь заночуем, а завтра дальше! – объявил полковой врач. Мы так устали, что, добравшись до соломы на земляном полу, тут же уснули. И мне приснился сон, будто отец в огромном чугунном котле варит пшённую кашу. «Тебе завтра на фронт, наешься досыта!» – говорит он мне, уже одетому в военную форму. Крупа в котле на глазах набухает, пузырится, лопается с треском. Чем жарче под котлом, тем звучнее и чаще этот треск.
«Немцы в городке!» – от крика часового мы разом вскочили. И я понял: трескотня не от каши, а от автоматных очередей. Хватаемся за оружие, выбегаем на улицу, где жидкий туман уже висел над оврагами и балками.
…«Заговорили» пушки, завыли «катюши», послышалось урчание танковых моторов и лязг гусениц. И разгорелся бой, яростный, кровавый. Это были части из окружённой группировки, пробивающиеся на запад, на единственную мощёную дорогу, чтобы вывести боевую технику. В течение пяти дней длилось сражение за удержание Оринино. Трижды гитлеровцы совались в селение и каждый раз, оставляя горы трупов, откатывались назад.
О напряжении боя говорит и тот факт, что командарму трижды пришлось прерывать свой доклад Г.К.Жукову по радиосвязи с прорывом противника на командный пункт армии. Командующий фронтом, вспоминает Лелюшенко, в эти минуты говорил: «Иди, руководи отражением атаки, надеюсь, в плен не попадёшь, а потом доложишь».
В ходе боёв мы истратили почти весь перевязочный материал. Вместе с двумя солдатами я побежал в медсанбат стрелковой дивизии выпросить хоть сколько-нибудь бинтов. По хмурым, суровым лицам почуял неладное. Оказалось, что при очередной атаке фашисты ворвались в здание, перестреляли многих раненых, погибли и медработники. Но всё же атака была отбита огромными усилиями. Бинты нам дали медики другой части.
Мы не знали сна, отдыха и передышки. Но были безмерно счастливы от чувства исполненного долга и, конечно, от мысли, что остались и на сей раз живы. Потом к нам пришёл замполит полка Слуцкий и перед строем объявил медикам благодарность от имени генерала Лелюшенко. В боях за Оринино полк понёс ощутимые потери – погибло больше полу- сотни солдат и несколько офицеров. Потери немцев же были гораздо более значительными. Сотни трупов я видел только у моста, через который они пытались проскочить на другую сторону речки.
Подытоживая весеннюю операцию 4-й танковой армии, в своей книге Лелюшенко приводит следующие данные: «В условиях весенней распутицы армия прошла 350 км, освободив сотни населённых пунктов и свыше 20 городов. Во взаимодействии с 1-й гвардейской, 60-й, 1-й гвардейской танковой, 38-й армиями наши танкисты нанесли серьёзные потери семи танковым и шести пехотным неприятельским дивизиям, уничтожили и захватили 230 вражеских танков (из них 73 «Тигра»), 386 орудий и миномётов, 230 бронетранспортёров, 9500 автомашин, бронепоезд, 250 мотоциклов, 60 тракторов, 60 складов с боеприпасами, горючим и продовольствием. Было уничтожено 20 тысяч гитлеровских солдат и офицеров, а взято в плен более 14 тысяч». А Г.К.Жуков сражение на Правобережной Украине сравнивал с битвой на Курской дуге.
Здесь, в Яблуновке, произошёл случай, который потряс меня до глубины души. После одного из тяжёлых боёв рота оказалась без продуктов питания. И командир взвода приказал ему зарезать корову одного из местных жителей. Хозяин из западных украинцев принёс жалобу командиру части. Тот передал её оперуполномоченному СМЕРШ Серову. Старшего сержанта приговорили к расстрелу. За селом у опушки леса выстроили полукругом весь полк. Подъехала закрытая машина, из которой вывели арестованного и подвели к заранее вырытой могиле. Зачитали приговор. Приказали опуститься на колени, позвали солдата из его расчёта, вручили ему пистолет. От неожиданности солдат растерялся и, можно сказать, окаменел. На него прикрикнули, и он дрожащей рукой прицелился, а потом вдруг отвернулся и нажал на спуск. Раздался выстрел, но старший сержант остался стоять на коленях и даже повернулся – солдат промахнулся. Подскочил опер, со злостью вырвал пистолет и застрелил приговорённого. Всё это происходило на близком расстоянии от меня. Я был в крайне подавленном состоянии. Потом мне велели, как медику, засвидетельствовать акт смерти. Это была ужасная сцена, и мне её никогда не забыть.