Интересно всмотреться в те самые гравюры из «Невского альманаха», которые вызвали колкие эпиграммы Пушкина. «Невский альманах» в 1829-м напечатал «Евгения Онегина», снабдив его иллюстрациями.
На эти-то иллюстрации А.С. и отреагировал довольно бурно.
Вот перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись жопой о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С мосье Онегиным стоит.
Не удостоивая взглядом
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом:
Не плюй в колодец, милый мой.
Такой «нехрестоматийный» Пушкин либо вовсе неизвестен большинству читателей, либо на эти стихи реагируют хихиканьем. А они, надо сказать, и в самом деле смешные! С одной стороны, тяжеловесная старорусская речь, звучавшая анахронизмом ДАЖЕ для современников Пушкина. Вышедший из употребления церковнославянский плюсквамперфект (действие, совершённое в прошлом, раньше другого действия, также прошедшего – аналог английского Past Perfect) - «Перешед чрез мост». «Зане», «твердыня» (в значение «крепость»)… А с другой стороны – «заниженная лексика», вполне современная ДАЖЕ для нас. Кроме того, слова
Не удостаивая взглядом
Твердыню власти роковой…
явно перекликаются со строками из знаменитого стихотворения «К Чаадаеву», написанного на десять с лишним лет раньше:
Но в нас горит еще желанье,
Твердыню власти роковой…
Таким образом, в эпиграмме скрыта ещё и автопародия.
Но мне подумалось о другом. О тех самых «измах», которыми мучают школьников на уроках литературы: романтизм, классицизм, реализм… В учебниках их определяют настолько схоластически, что одно это может вызывать зевоту. Однако мне очень интересен взгляд, который рассматривает «измы» как разные типы взаимоотношений между искусством и реальностью (обсуждается у Ю.М. Лотмана). Получается, что в рамках «романтизма» искусство – это камертон, по которому настраиваются «души высоких натур». Искусство задаёт реальности образцы для подражания. (Когда уходит старая эпоха, с её эстетикой, а на смену приходит новая – романтические нормы поведения оказываются исключительно уязвимы для всякой иронии и пародирования: такими насмешками над романтизмом полны и «Евгений Онегин», и «Герой нашего времени».) Реализм же, напротив, предполагает, что искусство должно учиться у реальности – чтобы в перспективе стать «ещё реальнее, чем сама реальность». Искусство призвано вызвать у реальности шок … собственной реалистичностью! (Пока, в конце концов, не происходит новая смена эпох. Весь русский Серебряный Век можно рассматривать как бунт против «оков реализма»: вплоть до создания принципиально новых, «ирреальных» языков Хлебникова, «слонов подсознания» Заболоцкого или попыток поэзии обойтись вообще без слов (знаменитое «Дыр бул щыл» А. Кручённых)).
А у классицизма с реальностью отношения и вовсе особенные! В рамках парадигмы классицизма, взаимное обязательство искусства и реальности – как можно меньше мешать друг другу и мешаться друг с другом. Искусство – это актёр, «представляющий» на сцене. Реальность – зритель, сидящий в зале. Между ними прозрачная стена. Пожелай реальность следовать «высоким образцам» искусства – и будет очень смешно. Получится почти, как с Дон Кихотом, который начитался рыцарских романов и сам захотел стать рыцарем… Точно так же, и искусство максимально дистанцируется от «жизненной прозы» Ведь тогда исчезнет само высокое предназначение искусства – «уводить», «воспарять».
А вот дальше-то и лежит самая невероятная загадка! Загадка «тектонического движения» эпох, стилей и мироощущений. Почему то, что вчера было возвышенным, сегодня стало смешным? Почему взгляд людей, обращённый на искусство, вдруг начинает видеть в нём совсем «не то», что видели предки этих людей в той же самой стране?
У того же Лотмана я читал, что в XVIII веке имела хождение гравюра, на которой царица Екатерина II была изображена в виде Афины Паллады - безо всякой одежды. Современникам и в голову не приходило, увидать на картинке «голую царицу» - для них это был лишь символ античного совершенства. Не более. Зато с началом XIXвека, словно зрение людей поменялось, и гравюра, выполненная по канонам классицизма, вдруг оказалась на грани приличия.
И вот гравюра из «Невского Альманаха», на которой изображена Татьяна со своим письмом. Художник, с одной стороны, точно следовал тексту:
Татьяна то вздохнет, то охнет;
Письмо дрожит в ее руке;
Облатка розовая сохнет
На воспаленном языке.
К плечу головушкой склонилась,
Сорочка легкая спустилась
С ее прелестного плеча...
А с другой стороны, придал изображению черты «мифологической аллегории» из XVIII века: пластика, наклон головы и даже одежда Татьяны похожи, например, на скульптуру смятенной Ниобы (из того же века XVIII):
И вот один лишь намёк на классицизм в трактовке Татьяны вызывает у А.С. крайне болезненную реакцию – эпиграмма про гравюру с Татьяной откровенно злая:
Пупок чернеет сквозь рубашку,
Наружу титька — милый вид!
Татьяна мнёт в руке бумажку,
Зане живот у ней болит:
Она затем поутру встала
При бледных месяца лучах
И на потирку изорвала
Конечно «Невский Альманах».
Если бы удалось понять – что стояло за столь резкой сменой эстетических пристрастий рубежа XVIII- XIX веков, уверен, удалось бы отгадать и другие исторические загадки. Думаю, что эстетические революции и революции социальные очень связаны друг с другом. То, что 1917-й год пришёлся на самый пик Серебряного Века, едва ли было совпадением. Так же, как и эстетическая смена вех пушкинской эпохи, совпавшая с 1825-м годом.
Поняв это, мы бы поняли и загадочных декабристов. (И не менее непостижимую реакцию русского общества на казнь пятерых «лидеров протеста». А также то проклятие, которое образованная Россия наложила на самодержавие за картечные залпы на Сенатской Площади – после того, как попытки уговорить миром привели лишь к новым жертвам, после того, как захлебнулась атака кавалергардов, имевших строгий приказ, наносить удары саблями только плашмя и не причинять ранений. Но брусчатка на Сенатской была обледеневшая и лошади скользили. Отметим, что Николай мог отдать приказ кавалергардам спешиться и атаковать пешим строем. Но вот тогда-то пролилось бы много крови! Он не решился на такое. А уж как бы отреагировали сейчас в самой демократической стране в мире, если бы, например, выпускники Вест Поинта устроили вооружённый мятеж, стреляя на поражение в двух шагах от Белого Дома – страшно даже подумать…). В самом деле, почему ещё совсем незадолго перед декабристами, люди полагали, что место образованного, яркого человека – рядом с троном. Он должен служить государству, быть опорой Империи! Державин воспринимал звание «придворного поэта» совершенно естественно. (Хотя по характеру Гаврила Романович был отнюдь не конформист! Известны свидетельства современников о том, как Державин вступал в яростные перепалки с Государыней и кричал на неё. Однажды он так разошёлся, что Екатерина позвала придворных: «Оградите меня от этого господина – он, верно, прибить меня хочет!». Примечательно, что и сама стычка Державина с царицей произошла … из-за острожников, заключённых. Державин хотел добиться от царицы улучшения условий их содержания. Вот таким человеком был «придворный поэт» - готовым ссориться с царями ради арестантов!) Но проходит несколько десятилетий, и само сочетание слов «придворный поэт» начинает звучать исключительно издевательски. И эта издёвка приклеилась навсегда – вплоть до наших дней.
Вот, примерно такие мысли появились, когда вспомнил эти две эпиграммы. Скажу ещё, что эта самая скрытая от глаз «тектоника» истории, по мне, и есть одна из самых жгучих загадок в мире. Для этого и на 200 лет назад путешествовать не нужно: я и гораздо более исторически близкую ко мне загадку «шестидесятников» (собственных родителей!) понять не могу. Почему жизнь им стала не мила, пока они не убили страну, их вырастившую? Почему, например, живопись «соцреализма» (какое-нибудь «Письмо с фронта» Лактионова, радовавшее сотни тысяч людей в своё время) вдруг становится объектом ненависти не просто идеологической, а именно эстетической?
Я отлично помню такую сцену, когда мне было лет 10. На одном из детских дней рождения ведущая (мама одной из девочек) организовала игру в «путаницу». Там нужно было загадывать произвольные слова, а потом отвечать ими на вопросы ведущего. И вот один из вопросов, которые женщина лет 40 задала детям 9-11 лет, был следующий: «Чем тебе хочется ударить художника, когда ты видишь картину «Письмо с фронта?» Шестидесятники старательно растили себе смену…