Галина сидела на кухне. Чай давно остыл, но её рука всё так же рассеянно мешала его серебряной ложечкой. Тихий лязг металла о фарфор звучал как тиканье какого-то чужого, ледяного времени. Три дня. Три бесконечных, проклятых дня с тех пор, как её мир разлетелся в щепки.
Она тогда открыла его телефон. И увидела. Всё. Что нельзя было видеть. Что невозможно было читать. И вот теперь — каждый глоток воздуха резал грудь изнутри.
— Галя, нам нужно поговорить... — голос Михаила был какой-то чужой. Он стоял в дверях, жалкий, потерянный.
Галина медленно подняла голову. Сколько лет она смотрела с любовью в эти глаза? Пятнадцать?
И вот теперь, каждый его взгляд причинял ей боль. Настоящую, физическую, что-то ныло под кожей. Он всё тот же: высокий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках... Но плечи опущены. В глазах — усталость. Его гложет чувство вины.
"Поздно", — пронеслось в голове.
— О чём тут говорить? — её голос прозвучал спокойно. Даже сама удивилась.
Михаил опустился на стул напротив. Его пальцы судорожно теребили край скатерти. Раньше это казалось ей таким милым. Теперь — раздражало до дрожи.
— Я хочу объяснить... Это была ошибка, Галя. Минутная слабость, которая...
Она подняла брови.
— Минутная? — в голосе её звенела ядовитая усмешка. — Три месяца — это минута? Быстро же у тебя летит время. Особенно в чужих объятиях.
Михаил вздрогнул. Он не знал, что она в курсе. Он всегда недооценивал её внимательность.
— Я прекратил это. Клянусь тебе.
— Прекратил? После того, как я узнала? — она аккуратно отставила чашку в сторону. — Как удобно.
В воздухе повисла тяжёлая тишина. Только было слышно как за окном барабанил дождь. Михаил несколько раз открывал рот, но слова застревали в горле. Когда он наконец заговорил, голос его был еле слышен:
— Чего ты хочешь, Галя?
Михаил сидел напротив неё, будто провинившийся маленький мальчик перед родителями. Галина смотрела на него. И не могла понять — кто он теперь для неё? Муж? Предатель? Чужак? Её пальцы снова легли на чашку. Холодную. Как её сердце.
— А ты чего хочешь, Миша? — спросила она, и голос её сорвался на какой-то странный, звонкий тон. — Хочешь, чтобы я ушла? Чтобы было легче изображать порядочность? Или, может, мечтаешь, чтобы я тебя простила? И улыбалась за завтраком, как дура?
Михаил молчал. И это молчание было хуже любых слов. Оно рвало её изнутри.
— Говори! — вдруг закричала она, так, что серебряная ложечка со звоном упала на пол. — Говори, чёрт возьми! Что ты хочешь?!
Михаил поднял глаза. Красные, усталые. Как у побитой собаки.
— Я хочу, чтобы ты осталась, — тихо сказал он. — Потому что люблю тебя. Любил всегда...
Любовь? Это он сейчас говорит о любви?! Галина засмеялась. Громко, надтреснуто. Смех резал уши. Даже ей самой.
— Любовь?! — она с трудом переводила дыхание. — Странная у тебя любовь, Миша. Очень странная...
*****
Шли дни. Недели. Они жили рядом. Спали в одной кровати. Но между ними была пропасть. Галина каждый день напоминала мужу об измене. Мстила. Медленно, методично, капля за каплей просачивалась в его сознание.
— Она тоже тебе завтраки готовила? — спрашивала она, глядя ему в спину за столом.
— Может, тебе у неё было уютнее? Может, я что-то не так делала, Миша? — едко бросала она перед сном.
Иногда она хотела швырнуть в него чашку. Или тарелку. Или нож. А иногда прижималась к нему всем телом, пытаясь найти в его тепле то, что безвозвратно потеряно.
Её раздирало на части. Мучался и он.
*****
Однажды вечером Михаил застал её сидящей в темноте гостиной. На столе лежали фотографии. Их свадьба. Путешествия. Везде на снимках были их счастливые лица. И рядом — мерзкие, предательские распечатки сообщений. Те самые.
— Садись, — сказала она, не глядя.
Он сел. Словно на суде.
— Я много думала, — голос её был ровный. Слишком ровный. Как сталь...
— Я не могу тебя отпустить. Понимаешь? — она подняла глаза. Они блестели и были какими-то бешеными. — Я каждый день представляю тебя с ней. И это режет меня на куски. Но, чёрт возьми, это... почему-то держит меня на плаву.
Михаил хотел что-то ответить. Протянуть руку. Остановить это безумие. Но не смог.
— Я тебя никуда не отпущу, — сказала она. — И не прощу. Никогда. И не дам тебе забыть. Она встала. Подошла к нему. Близко. Так близко, что он чувствовал её дыхание.
— Это будет твоим наказанием, Миша. И моим спасением.
*****
И началась новая жизнь. Крики и недовольство днём. Страсть ночью. Обвинения. Поцелуи. Слёзы. Стоны. Порочный круг. Он терпел. Она страдала. И в этом страдании жила.
Иногда ночью Михаил ловил себя на мысли: "Лучше бы она меня выгнала. Лучше бы орала. Била посуду. Но не это... не это бесконечное выживание на обломках".
— Почему ты не уходишь? — спросил он однажды.
Она посмотрела на него. В её взгляде была такая бездонная пустота, что его передёрнуло.
— Потому что моя боль — это всё, что у меня осталось, — ответила она. И он понял: она действительно не может без этого жить. И он — тоже.
*****
Прошла неделя. Две. Месяц. Они как-то жили. Дышали одним воздухом. Но каждый вдох был как нож по горлу. Галина устраивала скандалы на ровном месте. Могла молчать весь вечер, а потом в три часа ночи, разбудив его толчком в плечо, спросить:
— Скажи честно. Она была красивее меня?
И Михаил клялся, оправдывался, а потом ненавидел себя за это. А она — смотрела на него, словно пыталась влезть ему взглядом под кожу.
*****
В один из вечеров к ним пришли их друзья — семейная пара Сергей и Анна.
Они сидели за столом, ели, смеялись. Всё было нормально. Почти.
Пока разговор не свернул не туда, куда не надо.
— Я бы на месте жены подала на развод сразу, — уверенно заявила Анна, комментируя историю про какого-то актёра-изменщика.
— Не всё так просто, — тихо сказала Галина.
Все замерли. Анна нахмурилась.
— В смысле?
Галина медленно посмотрела на Михаила. Долго. Жёстко.
— Иногда боль становится частью тебя, — произнесла она медленно, будто смакуя каждое слово. — Отказаться от неё — всё равно что отказаться от самой себя.
В комнате повисла тишина. Такая, что слышно было, как часы на стене отсчитывают удары.
— Галя шутит, — поспешил сказать Михаил, улыбаясь слишком натянуто.
— Конечно, шучу, — кивнула Галина и налила себе ещё вина.
Но в её глазах не было ни тени шутки. Позднее, когда гости ушли, Михаил нашёл её на балконе. Она задумчиво стояла у перил и смотрела вниз. Он подошёл.
— Ты специально это сказала? — спросил он глухо. — Хотела унизить меня?
— Я просто сказала правду, — холодно ответила она. — Я теперь "жена, которой изменили". И это... всё, что у меня осталось.
Михаил сжал перила балкона так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Нам нужна помощь психолога, — сказал он. — Нам самим не справится.
Галина горько усмехнулась:
— Справимся? Миша, мы в этом болоте завязли по горло. И каждое движение — только глубже...
Она задыхалась в рыданиях. И впервые за долгое время не оттолкнула его, когда он обнял её.
*****
Они пошли к психологу. На первом сеансе Галина сидела, скрестив руки, словно выстроила вокруг себя крепость.
Михаил нервно теребил подлокотник.
— Расскажите, что с вами произошло, — мягко попросила психолог.
Галина вскинула голову.
— Он изменил мне, — ответила она резко. — А я... я не могу его простить. И не могу уйти.
— Почему? — спросила психолог.
Галина замерла. Потом прошептала:
— Потому что боль стала частью меня. Без неё я не могу теперь жить.
Михаил закрыл глаза. Ему хотелось провалиться сквозь землю.
— А вы что чувствуете? — обратилась психолог к нему.
Он глубоко вздохнул:
— Вину. Постоянную. Но... иногда мне кажется, что она... что она наслаждается этим.
Эти слова ударили Галину, словно пощёчина.
— Я не наслаждаюсь! — выкрикнула она. — Я живу этим!
Психолог молчала, давая им выговориться.
А потом тихо сказала:
— Иногда люди получают вторичную выгоду от страдания. Есть такое понятие в психологии. Боль даёт вам контроль. Держит вас вместе.
Галина побледнела. Контроль. Она никогда не думала об этом таким образом.
— Что вам даёт эта власть? — спросила психолог.
Галина долго молчала. И наконец прошептала:
— Ничего хорошего.
И заплакала.
*****
Прошли месяцы терапии. Медленно, шаг за шагом, они "разбирали завалы", которые сами же сотворили друг для друга.
Галина училась жить не только болью, а Михаил — терпению и ответственности.
Однажды вечером, возвращаясь домой после сеанса, Галина остановилась посреди улицы. Михаил обернулся:
— Что?
Она подняла на него глаза.
— Я устала, Миша. Устала тащить это на себе. Устала каждый день жить твоей изменой.
Он замер.
— Что ты хочешь сделать?
— Я хочу попробовать... отпустить, — прошептала она.
Шёл тёплый, летний дождь. Они стояли друг напротив друга на мокром асфальте, держась за руки. И впервые за долгое, долгое время Галина почувствовала, что внутри стало как-то спокойнее.
Михаил обнял её.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— И я тебя, — ответила она. — Но теперь, я люблю себя тоже.
Они пошли домой под дождём. Не идеальные. Не исцелённые. Но живые.
И это было самое главное...