Предыдущая серия:
Где-то на Мисталийском тракте. Не на самом, конечно. Рядом. Мотель какой-то. Нормальный такой, скажу я.
День первый.
Эрика захлопнула книгу, положила её на прикроватную тумбу и теперь смотрела на меня, выпятив нижнюю губу и нахмурив брови. Потом покачала головой, перестала выпячивать, потянулась, да так, что у неё где-то раза два хрустнуло, и сказала:
— Концовка отстойная!
Я только руками развёл, ну ладно, не только:
— Проблема с концовками в том, что самая логичная, самая верная вызовет у большинства негативные эмоции, а какая-нибудь дурацкая этому же большинству понравится.
Телефон издал сложно идентифицируемый звук, означавший у него сообщение. Я нажал клавишу. Посмотрел. Нажал снова и положил его обратно.
— Кто это?
— Ну кто...
— Ааа, милашка Мари-Бераль...
— Милашка? С каких пор?
— На вид она вполне себе милашка, если не приходится слышать, как она железки в голосе передвигает.
— То-то и оно! Эрика откинулась на спину, закинув руки за голову, и стала что-то усиленно высматривать на потолке. Было утро, и АнгКош была на нашей стороне. Мы, ясное дело, завесили все окна как следует, но лучи всё равно так и норовили проникнуть внутрь, чтобы углядеть, что тут вообще происходит. Сейчас тут пока... или уже не происходило ничего...
Один луч понемногу двигался к её левому боку, второй, потолще, был повыше, там, где было интереснее, но это лучу, мне интересно было везде.
Несмотря на кондиционер, было жарковато, а если вы запамятовали, напомню: вокруг был второй месяц Тёмного Сезона — Хуг. Да, мы были существенно южнее Аманора, но не настолько же.
Дождь закончился ещё до того, как мы выехали из города, а когда отъехали всего-то километров на тридцать, то и дорога, и вообще всё вокруг было сухим, и хорошо так сухим.
Эрика изучила всё, что хотела на потолке, повернулась на бок и закинула на меня свою прекрасную ногу. Я тут же положил руку ей на колено. Автоматическое, неконтролируемое движение. Потом последовало следующее в виде движения руки вверх. Вообще всё на автомате.
Она посмотрела на мою руку, потом на меня.
Потом сказала:
— Расскажи мне о ней! Что-то назревало!
— О ком?
— Не прикидывайся! О ней! О Лире Мари-Бераль! О ваших отношениях!
— Кххх... нет! Это исключено!
— Почемууу? Что тут такого?
Я перестал проверять гладкость её бедра, вместо этого убрал её волосы, которые закрывали половину её лица, назад, за ухо. Это чтобы она меня лучше слышала, деточки! Потом руку вернул обратно.
— Одной из немногих полезных вещей, которой меня научил отец, было следующее: ни при каких обстоятельствах не рассказывать женщине, к которой у тебя есть чувства... про других женщин, которые до неё были. Ни при каких.
— Но она же не просто... была, она и сейчас есть.
— Ага, в виде моего оперативного руководителя.
— И ты хочешь сказать, что у тебя ничего не шевелится от воспоминаний о ней. Внутри, я имею в виду!
— У меня шевелится от воспоминаний о тебе! Вообще везде!
— Не уходи от темы...
— Нет никакой темы, Эрика... Понимаешь... мои чувства... они не блуждают где-то по тёмным комнатам памяти. Я не вытаскиваю наружу картинки прошлого холодными снежными вечерами. Не анализирую сделанное или не сделанное, чтобы потом погрязнуть в сожалениях. Ничего этого не происходит.
— Почему?
— Потому что не должно и не нужно. Потому... что... как бы это... Смотри, когда у человека первый раз начинаются отношения — он вообще не знает... что и как. И он учится... в процессе отношений получает опыт, не только отношений, а вообще. И они либо продолжаются, либо заканчиваются, и начинаются другие... Если человек проецирует полностью свои предыдущие отношения на текущие, то получается не очень хорошо, потому что он не только проецирует, он потом сравнивает и не только отношения, а тех, с кем в отношениях... был и находится... А это совсем полная ерунда...
— Ииии?
— Ииии... отношения с Лирой закончены, я... благодарен ей за всё, что она для меня сделала... и даже не сделала... но у меня нет совершенно никакой необходимости не то, что возвращать их, а даже думать о том, как бы это могло быть... они... ценны для меня тем, как они на меня повлияли, тем, что они принесли мне... как любые другие события в моей жизни... вообще любые...
Эрика лежала так же на боку, подпирая правой рукой голову, левая лежала у меня на груди и независимо от своей обладательницы занималась там всяким. Она разводила указательный и средний пальцы в стороны, потом сводила их, как ножницы, захватывая волосы, а потом поднимала кисть вверх, пока вся поросль не выскальзывала из "зажима".
Потом действие повторялось.
Потом опять. И ещё... и ещё... и ещё... Я подумал, что мы каким-то образом находимся друг к другу ближе, чем несколько минут назад.
Она смотрела на меня явно о чём-то думая, потом решила озвучить это:
— Получается, что за то, что ты такой, мне нужно благодарить её. Или проклинать... уж не знаю...
— Какой "такой" и... нет.
Моя рука уже полностью прекратила проверку её бедра, теперь её нога всё так же лежала на мне, но была согнута в колене, и мои пальцы очень тщательно исследовали все элементы её коленного сустава, миллиметр за миллиметром. Очень тщательно!
— Такой... толстокожий и бесчувственный! И что нет?
— Насчёт бесчувственного это ты Лишку ляпнула, подруга, местами есть, конечно, но это несущественные места. А "нет" значит не её.
— Это ты её защищаешь?
— Я это я тебе разъясняю... Ты ведь училась... в школе и дальше?
— Конечно, что за вопрос...
— Уточняющий! Так вот... ты помнишь своих учителей?
— Смутно, особенно в начальной, а что?
— А то, что они повлияли на тебя, на твоё мировоззрение, мышление... на разум в конце концов... гораздо сильнее, чем кто-либо из твоих... парней. Но ты их даже не помнишь...
— Но я же с ними... у меня не было с ними близких отношений...
— Вот именно, объективно на нас влияют совершенно все встреченные в жизни люди, с которыми мы так или иначе взаимодействовали, так же, как и мы на них... Но ты сосредоточилась на Лире, потому что у нас было эмоциональное взаимодействие, и ты думаешь о том, не смотрю ли я на тебя через призму чувств к ней... вот что тебя интересует же...
— Нууу... вроде того...
— Нет, не смотрю...
— Но ты ведь любил её, наверное, хотя я иногда и сомневаюсь, что ты это можешь... но пусть, ладно, ведь так, любил же?
— Да...
— Вооот! А говорят, что любовь не кончается... никогда.
— О, ну это же просто, прямо даже очень... любовь не кончается, если она была, но... она становится другой, меняет своё агрегатное состояние, как кипяток, представь, сначала он обжигает, потом просто греет, потом остывает... а потом вообще может замёрзнуть. Состав тот же, но эффект совершенно иной... чем теплее что-либо, тем быстрее двигаются частицы. Вибрация выше. Но теперь частицы не двигаются... они есть, но они всё больше и больше замедляются... и это процесс без реверса... вот так!
Но тогда... эти твои частицы и в отношении меня замедляются?
— В отношении тебя всё гораздо хуже...
— Мммм?
— После нашего разговора, позавчера... меня вдруг долбануло, любить тебя — это совсем недостаточная мера... задача значительно серьёзней... и сложней... я должен беречь тебя... иногда, возможно, даже от самого себя... чтобы тот огонь, твой, про который ты говорила... не угасал... когда я об этом думаю, у меня мозг переворачивается... и ты ему помогаешь... вот сейчас прямо...
— Беречь...
— Угу... оно...
Она была уже совсем близко. Настолько, что если бы она опустила голову, то могла бы прокусить мне шею... каким образом она так двигается? А это точно она, я ведь не двигаюсь! Расстояние между нами уже максимально сократилось, и наши тела соприкасались по всей их протяженности. Колебания частиц её тела имели повышенную скорость — она была... горячей.
— То есть... я тебе мозг кручу?
— Типа того... хотя даже нет, не так, не крутишь, а немного надкусываешь своими прекрасными многочисленными зубиками...
Я перестал переступать пальцами по её колену, толкнул её ногу вниз и повернулся набок. Площадь соприкосновения сразу увеличилась. Я положил руку ей на спину, чуть пониже шеи, и начал водить ей вверх-вниз, вдавливая пальцы в горячую, гладкую кожу.
Она откинула голову назад, прикрыла глаза. Я почувствовал, что она использует свои ногти для проверки заявленной толстокожести где-то в районе моего тазобедренного сустава. Толстокожесть пока подтверждалась.
Она открыла глаза, взгляд был слегка туманным.
— Глаз! — сказала она.
— Что глаз?
— Не мозг... глаз и не надкусить, а лизнуть!
Это было что-то новое. Я прекратил околомассажную деятельность.
— А точнее?
— Да что вот ты... я хочу лизнуть твой глаз!
— Неожиданно!
— Мне вот прямо сейчас в голову пришло!
— Не думаю, что это целесообразно... — Почему?
— Я подозреваю, что твоя слюна ядовита и у меня возникнут проблемы со зрением... да и вообще...
— Всё будет хорошо. Не волнуйся...
— Как вообще тебе это пришло?
— Просто... пришло... давай, просто открой его и всё...
— Да перестань!
— Не... это теперь навязчивая идея! На века...
Через минуту она снова смотрела на меня задумчиво-нахмуренно. Потом сказала:
— Он какой-то безвкусный! И... склизкий... и холодный.
— И слюнявый, — мрачно сказал я, подтягивая простыню к лицу ближе. К глазу вернее... У меня теперь психологическая травма где-то должна образовываться.
Телефон снова издал тот же звук.
— Ми... — начала она. Но договорить я ей не дал. Температура её губ была выше, чем остального организма. Похоже, кондиционер совсем не работал... Её рубиновые глаза были широко открыты, она даже и не моргала, мне кажется. Я сначала подумал, что ближе быть нельзя, но оказалось, что можно. Через вечность, когда я решил вдохнуть, она снова обрела возможность говорить. И она не молчала.
Но эти слова нельзя... в публичном пространстве... воспроизводить...
Продолжение следует...