Я начала слушать эту книгу три недели назад, когда мы возвращались автобусом из Владимира в ту воскресную апрельскую метель, которая, наверное, у многих уже изгладилась из памяти. Автобус не входил в наши планы, но в метель не хотелось больше гулять и осматривать достопримечательности. В какой-то момент муж сказал, что эта поездка напоминает о Снеге Памука, и я решила, что пора познакомиться с этой книгой. Так случилось, что ее издание на английском стояло у меня на полке уже больше десяти лет, я купила его в краткую поездку в Стамбул в качестве сувенира.
Однако почти всю книгу я в итоге прослушала, потому что ещё в автобусе прекрасный голос Игоря Тарадайкина и снег за окном, нежно скрывающий проносящиеся мимо леса и поля, погрузили меня практически в медитацию. Медитацию о мире на границе Востока и Запада, затерянном в снегах и застрявшем в бесконечном круге конфликтов, время от времени окрашивающих снег красным.
Главный герой Ка - стамбульский поэт, который жил во Франкфурте, но решил вернуться в Турцию по причине скорее личной, однако формально приехал он в Карс, город на восточной окраине Турции, рядом с армянской границей, чтобы написать статью о самоубийствах девушек, которые стали слишком частыми для небольшого провинциального городка. Почему-то мне это напомнило, как агент Купер приехал в Твин Пикс:
Ка приезжает в Карс, в котором его ждет не первобытное зло, как в случае с агентом Купером, но разлом миров, сопряжение сфер, которые на самом деле он всегда носил внутри, турецкий эмигрант в Германии, опальный поэт, слишком европейский для Турции, слишком турецкий для Европы. Но здесь он оказался на самом краю этого разлома во плоти и посмотрел в бездну.
На границе миров
Удивительным образом Запад в Карсе географически находится на востоке, примыкая границей к Армении и побывав после очередной русско-турецкой войны некоторое время в составе Российской империи. Эта странная география словно вторит парадоксальной топологии Стамбула, в котором европейская часть, западная, более традиционная, а восточная, азиатская, более современная.
Но Россия, конечно, не совсем Запад в том смысле, который имеют в виду, когда пишут эту сторону света с большой буквы. Как и Турция не совсем Восток. Две огромные империи на стыке разных культур, разрываемые этими центробежными силами на части, веками соперничавшие друг с другом и при этом подарившие своим гражданам это вечное чувство чужих среди своих. Между нами много общего. Возможно, поэтому Памук так отдается во мне в каждой своей книге, которых я пока прочитала немного, это третья. Начиная читать, я поймала себя на мысли, что мои знания об истории Турции очень телеграфные. Первая пушка при взятии Константинополя, Великолепный век по всем каналам, русско-турецкая война (я наивно думала, что одна), королёк - птичка певчая, Ататюрк (я думала, это фамилия, а до него у турков, оказывается, вообще фамилий не было), нобелевка Памука... Поэтому в какой-то момент я попросила помощь зала, в качестве каковой использовала Историю Турции Мехмеда Йылмаза. Это серия Полная история страны от АСТ, которая меня заинтересовала тем, что авторы книг аборигены, а не иностранцы, которые смотрели бы на эти страны отстранённо и, может быть, даже свысока, что наверняка не понравилось бы жителям Карса.
Мне очень понравился список знаменитых турок на форзаце, потому что там есть Памук)
Но главный фокус моего внимания был, конечно, сосредоточен на истории 20-го века, чтобы понять статус кво в Карсе на момент прибытия туда Ка:
Бесконечные русско-турецкие, турецко-русские войны отгремели в предыдущих столетиях, но лишь формально. В двадцатом веке обе империи снова ввязались в большую игру, в Первую мировую войну. Турция выступала на стороне Германии и после проигрыша чувствовала себя ничуть не лучше союзницы, оккупированная странами Антанты. После войны за независимость Мустафа Кемаль, будущий Ататюрк (отец народа), провозгласил Турецкую республику и начал активную и довольно агрессивную вестернизацию страны. Затем последовал ряд государственных переворотов. В 80-е началась интеграция Турции в мировую экономику, однако процесс этот сопровождался в целом теми же эффектами, что и в России.
Приехав в Карс в конце 90-х, мы сразу замечаем огромное количество безработных мужчин, проводящих свои дни в чайных (кофе для них слишком дорог). Сунай Заим, приехавший со своей труппой в Карс, чтобы ставить здесь невероятно современные спектакли на злобу дня, определяет их диагноз: "большинство из них так несчастны, что не могут спать, получают удовольствие от сигарет, потому что знают, что курение их убивает". А его жена Фунда Эсер добавляет: "у них есть несчастные жены, присматривающие за детьми, которых они произвели на свет намного больше, чем нужно, ...и зарабатывают на жизнь несколько курушей, работая либо служанками, либо на табачных и ковроткацких фабриках, либо медсестрами. Если бы не было этих женщин, привязанных к жизни, постоянно плачущих и кричащих на детей, то миллионы похожих друг на друга небритых, печальных, безработных мужчин в грязных рубашках, не имеющих никакого занятия, заполонивших Анатолию, исчезли бы навсегда".
Эта тема, безработные, за чашкой чая апатично дожидающиеся, когда жизнь наконец закончится, возникает в романе не раз, поэтому книгу и сопровождает крепко заваренный черный чай в турецком ормуде:
Надеюсь, что летом смогу показать вам турецкий самовар, как в тех чайных, а пока вот двойной турецкий чайник, в котором заваривают чай по-турецки, с длительным подогревом.
"— Без сомнения, причина самоубийств в том, что наши девочки слишком несчастны, — сказал Ка заместитель губернатора, человек с беличьим лицом и усами, похожими на щетку. — Однако если бы несчастливая жизнь была истинной причиной самоубийства, то половина турецких женщин покончила бы с собой."
Стиль Памука
Конечно, это чувство близости с рассказчиком выросло не только из памяти империй. Памук, как становится очевидно из текста, знает и любит русских писателей. То, что отель, принадлежащий отцу возлюбленной главного героя, расположен в старинном русском доме, делает все сцены, разыгрывающиеся в нем, своеобразной аранжировкой русской классики. Ка и сам часто вспоминает Тургенева. В романе много сцен с достаточно прямыми отсылками. Когда Неджип, студент-исламист, допытывается у Ка, не хочет ли тот себя убить, будучи атеистом, это сразу напоминает о Кириллове из Бесов. А, когда Сунай Заим говорит, что Ка не сможет поверить в бога бедняков, если сам не станет одним их них, то это сразу напоминает о Толстом. И хотя действие происходит в Турции в конце девяностых, иногда кажется, что существенно раньше, и в России.
Покоряет меня также и беспощадная честность Памука, вернее, его героев, к себе. Местами их рассуждения кажутся наивными, но только потому, что они представлены без извлечений с тем, чтобы сделать их покруче. Это те мысли, которые заботят нас в похожих обстоятельствах и могли бы иногда вызвать чувство неловкости, будучи произнесенными: "Ка сразу понял — с отчетливостью и надеждой, которых не чувствовал уже много лет, — что подлинной темой разговора будет стыд. В течение многих лет, прожитых в Германии, и для него самого эта тема была главной, однако он скрывал от самого себя, что чего-то стыдится. " Но Памук писатель, а Ка поэт. Их работа - вытаскивать эти мысли на свет и рассматривать с разных сторон. Находясь в затяжном творческом кризисе, Ка практически сразу после прибытия в Карс начинает писать, причем пишет свои стихотворения на материале каких-то непонятных ситуаций, словно разрывающих ткань повседневности.
До 23-х лет Памук считал, что будет художником, поэтому его книги полны очень визуально достоверных описаний, при этом не рассеянных по мелочам, а выхватывающих основные элементы композиции. Снег, улица, черная собака... Мозг сразу рисует картину, больше ничего не нужно.
В своих записных книжках он до сих пор рисует скетчи, чтобы лучше представлять себе картину происходящего:
Примечательно, что первые книги Памука были дифференцированы по цветам - Белая крепость, Черная книга, Имя мне красный. А потом - Другие цвета. И затем - Снег. Тоже в общем-то белый, но не такой, как у Мелвилловского Моби Дика, не безбожный, наоборот...
Снег и бог поэта
Возможно, каждый из нас и правда читает всю жизнь одну книгу. Потому что идея того, что Автор не властен над своим Письмом, что Бог водит его рукой, ну или какая-то литературная протоплазма, благополучно перекочевал из книги Кальвино в книгу Памука. Ладно, это была шутка, конечно, это мысль древняя. Я встречала ее ещё в одном из диалогов Платона, в котором Сократ устроил допрос с пристрастием сказителю, чтобы доказать ему как дважды два, что сам он ничего не смыслит, просто является рупором божественного (Платон, Ион, или об Илиаде): "что ты хорошо говоришь об Омире, это, как я недавно заметил, не есть искусство, а божественная сила, движущая тебя и находящаяся в тебе, как в камне, который у Эврипида назван магнитом... Так-то муза сама творит людей вдохновенными; а чрез этих вдохновенных составляется уже цепь из других восторженников. Ведь все добрые творцы поэм пишут прекрасные стихотворения, водясь не искусством, а вдохновением и одержанием. То же и добрые творцы мелоса. Как кориванты пляшут не в своем уме; так и творцы мелоса пишут эти прекрасные мелосы не в своем уме: но лишь только напали на гармонию и размер, то и вакханствуют, и являются одержимыми, будто вакханки, которые, когда бывают одержимы, черпают из рек мед и молоко, пришедши же в себя, этого не могут."
Удивительно точное описание того, как к Ка приходят его стихи в заснеженном Карсе) В Карсе идёт снег. Он отделил на время этот город от остальной страны. Скрыл под своей пеленой от жителей, сделал тише звуки. Ка кажется, что в этой тишине он слышит бога и записывает за ним. Когда происходит что-то необычное, трогающее его душу, он ощущает что-то вроде ауры припадка, ощущает, что сейчас "стихотворение придет" и садится записывать его в свою зелёную тетрадь в самые неподходящие моменты для этого, а остальные, как правило, терпеливо ждут, как у постели роженицы.
Вообще-то Ка был атеистом и Турцию-то собственно покинул из-за своих левых взглядов на фоне усиливающихся традиционалистских настроений. Но одинокая бесплодная жизнь в маленькой квартирке в Германии опустошила его. И, приехав в Карс, где на него впервые за долгие годы снизошло вдохновение, он как будто начинал во что-то верить. В какого-то бога. Возможно, не в того же, что окружавшие его люди. Не в того же, что у шейха или у тех безработных в чайных (хотя Ка был достаточно беден, чтобы их понять). Как у древнегреческих философов, уже не веривших в пантеон, был свой бог философов, первопричина мира, так, возможно, у поэтов тоже есть свой бог. Непонятный, неописуемый, но который иногда диктует через них.
Про свою метаморфозу Ка рассказывает Неджипу, юному исламисту из училища имамов-хатибов, который волнуется, что совершает обратную метаморфозу и становится атеистом: "Это произойдет так медленно, что ты даже не заметишь. Это будет как с человеком, который так незаметно умер, что лишь много лет спустя, выпив однажды утром слишком много ракы, обнаружил, что давно уже на том свете."
Впрочем, Сунай Заим со скепсисом относится к метаморфозе Ка: "Ведь очень многие поэты этой страны, придерживающиеся левых взглядов, беспокоятся о том, как бы стать верующими, пока исламисты не пришли к власти, и примкнули к ним."
Снег идёт в театре
"Снег идет. Ничего нет страшней, когда снег в храме идет" - говорит Андрей Рублев в фильме Тарковского.
Снег идёт, где хочет, покрывая собой раны, нанесенные людьми друг другу и миру.
Центральным событием романа является представление в Национальном театре, исполненное в лучших традициях театра абсурда и театра жестокости. Абсурд начинается в тот момент, когда Ка приходит в редакцию местной газеты и узнает, что они печатают номер заранее. И в завтрашнем номере уже сообщается, что Ка принял участие в вечере в театре и прочитал там свое стихотворение Снег. Ка возражает, что никуда вечером не собирался и стихотворения такого у него нет. На что редактор отвечает: "Не будьте так уверены в этом. Уже не раз бывало так, что люди, смеявшиеся над нами за то, что мы сообщаем о событиях, которые еще не произошли, и думавшие, что то, что мы делаем, это не журналистика, а предсказания, не могли скрыть своего изумления, когда события развивались в точности так, как мы написали. Очень много событий произошло только потому, что мы заранее о них написали." Никакой абсурдистской пьесе не дано состязаться в степени абсурда с реальностью. Театр жестокости происходит во время пьесы, идеально срежиссированной Сунай Заимом: "Гегель первым заметил, что история и театр созданы из одной материи, — сказал Сунай. — Он напоминает о том, что история, как и театр, дает человеку возможность играть «роль»."
Несколько сил сталкивается в парализованном снегом Карсе в эти дни. Исламисты на приближающихся выборах, вероятно, придут к власти. Сунай Заим беспокоится о том, что дело Ататюрка гибнет у него на глазах, студенток университета не пускают на занятия в платке, девушки, тщательно подготовившись, убивают себя, студенты училища имамов-хатибов мечтают и сомневаются... Все принимают участие в этой пьесе. "Может ли Запад смириться с демократией, которой добились его враги, совершенно непохожие на него?" - спрашивает Ка Ладживерт исламист, тоже долго живший по иронии судьбы в Германии, а теперь приехавший в Турцию. Вопрос без ответа.
Роман-явление
Так получилось, что начало чтения этого романа совпало с началом марафона значимых зарубежных романов на канале Галины Библиография
И я уверена, что этот роман, безусловно можно отнести к их числу. Не только потому, что Памук нобелевский лауреат и очень тонко пишет на злободневные темы. Это большой роман о Турции на рубеже тысячелетий, и о мире вообще, разрываемом противоположными мировоззрениями, и о каждом из нас, ведь вопросы веры и неверия, эмиграции и родины, востока и запада так или иначе возникают у каждого. И в этой книге каждый увидит что-то близкое и, возможно, сможет попробовать понять кого-то с перпендикулярным мыслеустройством. Потому что так пишет Памук, для этого он и пишет.