Между собеседниками вновь воцарилось, казалось, немного утраченное ранее благодушие и Навира сказала:—Знаете, Варни, за несколько дней до фестиваля я пересмотрела ваши некоторые интервью, в одном из которых вы сказали, что Рахманинов для вас особенный композитор. Не могли бы вы объяснить почему?
—Ну я говорил именно про второй концерт Рахманинова, у меня к нему очень личное отношение, это правда, особенно ко второй части.— уточнил Варни.
—Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее? - заинтересованно спросила Навира и подвинула чуть ближе к Варни небольшое записывающее устройство, которое было включено с самого начала их разговора.
—Ну это связано с одной очень давней и личной историей…—начал было Варни, но после этих слов остановился, решив, что не сто́ит рассказывать о своём детском происшествии в Шехтонских пещерах и продолжил:—Если коротко, то Рахманинов во всех подробностях описал ту самую историю с помощью музыки. И мне эта музыка настолько близка, что я всегда считал её своей, как будто бы я это всё сочинил. Это про меня и...
—И единственное, о чём вы сожалеете, что не можете сочинять как Рахманинов,— процитировала слова Варни из его же интервью Навира, словно завершив его мысль…
—Да. Именно так. А вы неплохо подготовились к разговору со мною,— с удивлением отметил Варни, поймав себя внутри на каком-то новом для себя приятном ощущении гордости за то, что его слова уже начали цитировать.
—Мне действительно запомнилось это ваше откровенное интервью,— слегка оправдываясь, сказала Навира, —потому что, призна́юсь честно, я была крайне удивлена, что для музыканта вашего масштаба есть нечто, на что бы он, не задумываясь, променял свой выдающийся талант пианиста.
—Не помню, если честно, чтобы я что-то говорил по поводу обмена одного на другое, —неуверенно сказал Варни, —хотя… может быть… по крайней мере, рассмотрел бы такую возможность, если бы мне предложили. И подумав, добавил: — Рахманинову бы точно таких предложений не могло поступить— он был одинаково гениален и как композитор, и как пианист.
—А вы, значит, хотели быть как Рахманинов— подытожила Навира.
—Не отказался бы,— не раздумывая ответил Варни.
—Ну теперь понятно, почему для вас так важно сочинять— сделала окончательный вывод Навира, с видом опытного психолога, разобравшегося в сложном случае. —Вам не хватает славы одного из лучших, а после сегодняшнего выступления, возможно, даже и самого лучшего пианиста во всей вселенной.
Варни от души засмеялся: — Простите, Навира, но ваша теория абсолютно несостоятельна. Дело тут точно не в славе. Да и как вообще в нашем деле возможно определить, кто лучший… Это же не спорт, где первый тот, кто быстрее пробежит или дальше прыгнет.
—А в чём тогда?— не сдавалась Навира.
—Долгий разговор на самом деле…— посерьёзнев, ответил Варни. Об этом вообще можно целую книгу написать, боюсь, этого интервью, точно не хватит.
—По поводу книги, кстати, отличная идея, с больши́м интересом взялась бы за эту тему,— отреагировала Навира, -но всё же, прошу вас, ответьте на мой вопрос.
Варни, сделав глоток бриколя, поставил стакан на столик и какое-то время просто молча разглядывал на нём гравировку черепахи Бениты. Потом как-то оценивающе посмотрел на Навиру, словно решая, стоит ли вообще начинать разговор на эту тему, и сказал: —Не знаю, поймёте ли вы... Для меня музыка это как разные планеты, разные миры. Их бесчисленное множество. Слушая музыку, мы надеемся отыскать свой. Если повезёт, возможно, ты его найдёшь. Если нет, то существует ещё один способ— создать такой мир самому, то есть начать заниматься творчеством.
—А что происходит потом, когда этот мир находится или создаётся?— спросила Навира, слушая Варни с больши́м вниманием.
—Лично у меня желание этот мир материализовать, сделать его своим домом и никогда уже его не покидать, —ответил Варни, удивившись сам тому, что ему довольно легко удаётся подбирать слова, чтобы говорить на такую непростую тему.
—А это вообще возможно? Вы пробовали его материализовать?
—Если бы это было возможно, то мы бы навряд ли сидели с вами сейчас за этим столиком и пили бриколь, —улыбнулся Варни. —Эти миры существуют, но, к сожалению, только лишь в наших душах.
—Даруй мне лучший из миров...,—вдруг задумчиво и немного распевно произнесла Навира. —Слушая вас, мне в голову сейчас пришло название для моей будущей книги, тему для которой, я непременно возьму из нашей с вами беседы.
—Да, да,— воскликнул Варни, —эта фраза в полной мере может быть обращена к музыке и вообще к творчеству.
—У меня даже эпиграф уже созрел в голове, —Навира сосредоточилась и негромко продекламировала: —…Словно бы именно эти сочетания звуков обладали некой магической силой, перед которой открывались невидимые двери и его душа беспрепятственно просачивалась через непроходимые стены материального мира в другую, новую реальность, в 21-ое измерение… Как вам?
—Это вы только что сами придумали!?- не поверив своим ушам, воскликнул Варни. –Просто гениально! В одном предложении, да ещё так поэтично передать самую суть… Браво! Буду с нетерпением ждать выхода вашей книги!
—Первый экземпляр Ваш —улыбнувшись пообещала Навира и продолжила:—Из всего сказанного вами я поняла, что Рахманинов именно тот, кто дарит вам эту возможность находится в этом самом лучшем из миров?
—Абсолютно так.
—Но вы мечтаете о том, чтобы иметь способность создавать эти миры самому, собственной музыкой.
—Верно,—Варни посмотрел на Навиру так, словно перед ним находился некто, в силах которого было исполнить любое его желание.
—Странно… — многозначительно произнесла Навира.
Варни вопросительно посмотрел на неё.
—Странно себя чувствовать не в своей тарелке на Белой Планете, не правда ли? Высокодуховной, высокоразвитой, творческой. Находится среди исключительно выдающихся людей, гениев и быть при этом таким одиноким… Понимать, что всё вокруг не так, каждую секунду понимать, что всё не так. И искать, искать, что-то всё время искать… Строить постоянно воздушные замки и с таким же постоянством оплакивать их обломки… Мда... Как же Вы правы…Никакой рай не сравнится с возможностью быть самим собой и пребывать на своей личной, заповедной территории, не так ли?
Он не успел ответить. С последним глотком бриколя, который Варни сделал сразу после слов Навиры, он сразу почувствовал, как обжигающий ледяной холод напитка, словно острый скребок прошёлся по его горлу. В глазах слегка помутнело и ему показалось, что он находится совершенно один в незнакомой, пустой и плохо освещённой комнате, стены и потолок которой неумолимо сдвигаются и ему становится трудно дышать. Он сделал попытку подняться со стула, но тело не слушалось. В отчаянье, он откинулся на спинку, внутренне сжался в один комок и зажмурил глаза...
—Варни, с вами всё в порядке? —взволнованно вскрикнула Навира, теребя его за плечо. —Посмотрите на меня, прошу вас... Он открыл глаза.
—Вы не знаете почему бриколь стал внезапно таким холодным?- поинтересовался он спустя какое то время.
—Да нет... Вам показалось, —ответила Навира, —он такой же как вначале нашей беседы. Как вы? Вам уже лучше?
—Да, простите, всё в порядке. Просто сегодняшний день был для меня не самым простым,—нашёл самое банальное объяснение Варни, —надо будет просто как следует отдохнуть.
Какое- то время собеседники просто сидели молча и смотрели трансляцию фестиваля.
Навира первая прервала молчание и собравшись с мыслями, негромко сказала: —Знаете, Варни, помимо того, что вы гениальный пианист, вы бесспорно наделены ещё и композиторским талантом, но этого недостаточно, чтобы сочинять как Рахманинов или Чайковский. И дело даже не в вас… Точнее сказать не только в вас…
Она сделала паузу, но не дожидаясь каких-либо вопросов, быстро закончила свою мысль: —Вам нужна оригинальная, грандиозная, масштабная музыкальная идея, которая родилась бы не в творческих муках, а пришла бы сама, из ниоткуда… Просто появилась бы в вашей голове…Такое не придумаешь просто так, сидя за роялем, такое можно получить только по приглашению в Хранилище…