Поезд встал у вокзала, как раненый зверь. Пар вырывался из-под колес, смешиваясь с собачьим воем. Альфы рычали у забора, ощетинившись: «Чужой запах! Чужой!». Но Шкет знал правду — это пахло *его* миром.
Друзья жались к стене склада, дрожа.
«Это не птица, — шептала Царапка, вжимаясь в землю. — Это… больше неба».
«Люди! — завыл Гавчик. — Они вернулись, чтобы надеть на нас ошейники!»
Шкет молчал. Его шерсть стояла дыбом, но не от страха. Внутри пело что-то острое, колючее. *Валерьянка*.
Люди в синих комбинезонах вылезали из вагонов, стуча инструментами. «Поломка в двигателе», — кричали они. Шкет не понимал слов, но уловил ритм: «Остаемся на ночь».
План родился сам.
«Надо залезть внутрь», — сказал он, и друзья вздрогнули, будто он заговорил на языке змей.
«Ты сдохнешь! — залаял Буся, но уже подползал к рельсам. — Но если там еда…»
Они прокрались через разбитое окно третьего вагона. Шкет шел первым, ступая по мягким коврам, от которых пахло пылью и… *кошачьей мятой*. Его лапы тонули в ворсе, будто в снегу, а сердце колотилось, как у щенка на первой охоте.
Вагон был лабиринтом дверей. За одной — горы консервов (Буся тут же вцепился в банку с лососем). За другой — клетки с чем-то пушистым и мертвым (Царапка завыла, учуяв смерть). Но Шкета тянуло вперед, к узкой щели, откуда лился зеленоватый свет.
---
Купе. Шторка с дыркой. И *оно* — комок меха с глазами, как расплавленное золото. Существо подняло голову, обнажив клыки.
«Собака? — прошипело оно. — Нет. Ты… *недоделка*».
Шкет ощетинился. Голос чужака резал уши, будто визг тормозов.
«Я — Шкет».
«Шкет? — существо расхохоталось, и жир на боках запрыгал. — Я — Пузандр, последний крысолов «Полуночного экспресса». А ты… котенок, который нюхает собак».
*Котенок*. Слово ударило, как ток. Шкет шагнул назад, задев хвостом Гавчика.
«Он воняет, как ты! — взвизгнул дворняга. — Только… горько».
«Потому что он *кот*, — проворчал Пузандр, облизывая лапу. — Как и ты, если присмотреться. Хотя твоя мамаша явно гуляла с таксой».
Стены вагона поплыли. Шкет упал на ковер, вдыхая свой собственный запах — да, *горький*. Как полынь. Как те самые рельсы.
«Ложь! — выдохнул он. — Я вырос со стаей!»
«Ага, и поэтому твои уши дрожат, когда скрипит дверь? — Пузандр прыгнул с полки, и Шкет впервые увидел *когти* — длинные, серые, как лезвия. — Коты не воют на луну. Они смеются. Вот так».
Его мурлыканье превратилось в низкий рокот, от которого задрожали стаканы в подстаканниках. Гавчик заскулил, закрыв уши лапами.
«Прекрати! — рыкнул Шкет… и сам замер. Его рык звучал *по-другому*. Глубоко, как у Баррикада, но с вибрацией, которая заставляла дрожать лампочки.
Пузандр прищурился.
«О, ты умеешь пугать. Полезно. Но чтобы стать котом… — он ткнул когтем в грудь Шкета, — нужно перестать бояться самих себя».
За дверью застучали сапоги. «Кто здесь?!» — прогремел человеческий голос. Пузандр взметнулся на полку, легче пушинки.
«Беги, щенок, — прошипел он. — Пока люди не содрали с тебя шкуру для воротника».
Они выскочили в разбитое окно, едва успев схватить Бусю, облизывающего вторую банку. На перроне Шкет вырвался из стаи, побежав к водонапорной башне. Он карабкался, царапая кирпичи *когтями*, о которых забыл.
Сверху, глядя на свой городок, он выл. Но воел *по-новому* — с переливами, с яростью и тоской. А потом, когда луна вышла из-за туч, замяукал. Сначала тихо, робко. Потом громче, пока голос не разорвался на тысячу звуков: шипение, мурлыканье, крик.
Внизу, у подножия башни, Гавчик, Буся и Царапка молчали. Они поняли. Давно поняли.
«Он уйдет», — сказала Царапка, роняя свою любимую пуговицу.
«Нет, — рыкнул Гавчик. — Мы его не отпустим».
А поезд, починенный, уже гудел, готовый умчать зеленые огни в ночь.