Мы выходили в Обскую губу под вечер. "СТ -...." – наш сухогрузный теплоход, груженный до отказа щебнем, привычно натужно урчал двигателями, уверенно рассекая волны. Погода начала портиться еще утром, но портовые службы не подавали сигналов тревоги: рейс был важен, груз ждали. Моряки всегда на чеку, но такая непогода все же была редкостью.
К вечеру шторм набрал силу. Ветер северо-западного направления, с порывами сначала был около 30, а потом ближе к ночи до 45 метров в секунду, словно гигантской невидимой рукой толкал нас туда, где море становилось чернильно-черным. Ливень хлестал так, что казалось, воздух состоит из одних только водяных струй. В такие моменты трудно было представить, что совсем недавно все было спокойно.
Капитан принял решение бросить якорь – оставаться в движении при такой непогоде означало подписать себе смертный приговор. Щебень, хоть и стабилизировал судно, при сильном крене мог сместиться и погубить всех нас. Мы подошли к ближайшему подходящему мысу, выбрали глубину и отдали два якоря.
Но даже в такой простой операции шторм приготовил для нас испытание.
В тот момент, когда боцман вместе с матросами готовился к спуску якоря, судно резко качнуло на встречной волне. Это было неожиданно, как удар в спину. Молодой матрос по имени Саша, только что устроившийся на теплоход, не удержался на скользкой от дождя палубе. Его буквально подбросило вверх, и он пролетел метра два, едва не скатившись за борт.
Все произошло за считанные секунды. Мы с боцманом только успели вскрикнуть, но Саша, каким-то невероятным инстинктом, вцепился в ближайший леер. Волна, накатившая на палубу, с головой накрыла его, едва не сорвав с перил.
Я бросился к нему, схватил за воротник бушлата, но тот был уже мокрым и скользким. Боцман помог мне, подоспев вовремя, и вместе мы втянули его обратно на палубу. Саша, дрожа от холода и страха, пытался отдышаться, но благодарил нас, заикаясь от волнения:
— Спасибо... Ребята, спасибо вам!
Мы не ответили, просто похлопали его по плечу. Никто из нас не хотел произносить лишних слов. В ту минуту мы все поняли, как тонка грань между жизнью и смертью. Шторм не прощает ошибок, и нам предстояло провести в его лапах еще два дня.
Когда якоря наконец были спущены, судно заскрипело и натянуло цепи, словно проверяя их на прочность. Ливень продолжал хлестать, палуба была залита водой. Нас всех уже с ног до головы пронизал холод, но чувство облегчения – мы хотя бы на якоре – давало надежду, пусть и небольшую.
На этом испытания не закончились. Включенные двигатели помогали удерживать теплоход от рывков. Казалось, что цепи якорей вот-вот порвутся от бешеного натиска волн. Шторм не унимался. Якорные цепи скрежетали, словно живые, протягиваясь к палубе и пытаясь вырваться на волю.
Шторм продолжал бушевать, накрывая нас новыми волнами. Мы все ощущали, как холод пробирает до костей, несмотря на попытки согреться. В каютах было не лучше, влага проникала везде, а холод, казалось, был частью самой атмосферы. Каждая волна — это был новый удар, каждый рывок — новое испытание. Но мы стояли, стараясь не выдать страха.
Первую ночь я помню плохо. Нас всех бросало из стороны в сторону, трюмы стонали от тяжести воды, которую воровато приносил дождь через незаметные течи. Старший механик доложил, что насосы работают на пределе. Мы все ждали утра, как спасения, но свет едва ли смог пробиться через свинцовые тучи.
На второй день шторм усилился. Дождь, казалось, не прекращался ни на секунду. Одежда промокла до нитки, и даже в каютах влажность чувствовалась, как будто мы внутри огромного аквариума. Мы понимали, что нам остается только ждать: пытаться выйти в море или возвращаться в порт при таких условиях было бы самоубийством.
К вечеру второго дня якорные цепи начали давать тревожные признаки усталости. Один из членов экипажа, молчаливый боцман, сказал: "Еще час – и снесет нас на отмель". Мы стояли на палубе, слушая, как ревет ветер и трещат цепи. Каждую минуту казалось, что судно вот-вот сорвется с якоря и нас унесет в безмолвный берег.
Но чудо случилось: ветер вдруг начал стихать. На десятый час второй ночи мы увидели первые признаки прояснения. Ветер, который так долго нас терзал, постепенно становился менее агрессивным. Шторм не исчезал полностью, но его хватка ослабела. Мы почувствовали, как напряжение немного ушло.
Когда утром на третий день штиль наконец накрыл побережье, мы смогли поднять якоря. Один был поврежден настолько, что пришлось отбросить его в море. Второй мы втягивали несколько часов, словно медленно вытаскивая осколок своей судьбы из морской пучины.
Этот случай остался в моей памяти навсегда. Каждый раз, когда я слышу, как порыв ветра захлопывает дверь, я невольно вспоминаю тот шторм, те двое суток между жизнью и смертью, и ощущаю, как холодные капли дождя снова пробираются под кожу.