В училище мне очень нравилось играть в оркестре. Даже не столько сама игра меня привлекала, сколько возможность находиться внутри такого большого коллектива и слушать оттуда его звучание. Но играть я старался, тем более, что партии у меня были довольно простые. В оркестре я играл на бас-балалайке. Конечно, гитаристам играть медиатором на инструментах типа бас-балалайки, бас-домры, балалайки-альт и, тем более, контрабас-балалайки очень вредно. Это факт. Правая рука разбалтывается. Но в те времена ни о каком гитарном оркестре и мечтать не приходилось. Сейчас, на мой взгляд, найден идеальный выход. И оркестры гитаристов Гнесинки и академии Маймонида это постоянно доказывают. Но тогда гитаристов было очень мало, на каждом курсе было по два, максимум, по три учащихся. В общем, оркестр не наберёшь.
Оркестр почему-то многие не любили. А вот я любил, наш, народный. Вообще оркестры были тогда в училище хорошие. Оркестр баянистов был отличным. Им руководил очень крутой дирижёр Валерий Соморов. Он был такой типичный баянист, коренастый, крепкий мужик очень крутого нрава. Для дирижёра это, наверное, самое ценное качество: у такого не забалуешься. Соморов так вышколил свой оркестр, что играли они просто здорово. И очень сложный репертуар. Помню, оркестр баянистов исполнял "Кармер-сюиту" Бизе-Щедрина. Я слушал, вытаращив глаза от восторга. Особенно завораживающе было следить за группой ударных инструментов. У Щедрина они там по полной вкалывают, и я, как зачарованный следил за ударниками, переходящими от одного инструмента к другому, издающими самые невероятные, волшебные звуки, и всё вовремя, всё ритмично. Это было нереально классно, незабываемо. Я тогда влюбился в ударные инструменты, хотя я их всегда любил, конечно. Но тогда они меня просто покорили.
Конечно же, я пытался что-то писать для нашего оркестра. Но у меня тогда в голове вертелись совершенно безумные, практически неисполнимые идеи. Помню, первая работа для оркестра потребовала такой партитуры, что мне пришлось склеивать партитурные листы, чтобы увеличить количество строчек с 30 до 60. В каком-то эпизоде малые домры играли соло, каждая своё. Помню я даже посчитал сколько у нас в оркестре малых домр, чтобы партий не оказалось больше, чем исполнителей. В общем, я экспериментировал, больше ради эксперимента. Хотя, конечно, интересно, как бы это всё прозвучало, если бы наш оркестр мою партитуру исполнил. Но, увы... никто ничего не исполнил, и ноты эти все утрачены. Повторю, всегда очень неряшливо относился к своим рукописям, к сожалению, массу работ потерял при многочисленных переездах. Переездов было много, и это удивительно для москвича, имевшего свою жилплощадь. Но жизнь складывалась так, что я никак не мог осесть окончательно. Всё было временно, всё менялось, приходилось опять собираться, паковаться, переезжать, располагаться на новом месте. А как только к новому месту привыкал, всё повторялось. И вновь надо было перебираться куда-то ещё. Все мои переезды по Москве кончились тем, что я оказался в Смоленске. Надеюсь, что отсюда переезжать уже не придётся.
Вместе с оркестром меня очень увлекало дирижирование. Чтобы усилить связь с практикой, я перевёлся в класс Подуровского Виктора Михайловича, который вёл наш оркестр. Уроки с Виктором Михайловичем были не просто интересными, они были захватывающими. После окончания училища я как-то сказал Саше Мартынову, что дирижирование по специальности дало мне больше, чем собственно спецка. Это, может быть, и было некоторым преувеличением, но многое из того, с чем я сталкивался на дирижировании, на специальности даже не упоминалось. Речь идёт об интерпретации, о стиле, о динамике и фразировке, о нюансировке, артикуляции, об эмоциональном плане, образности и прочих очень важных вещах. На специальности речь шла в основном о технике, о качестве звука. А на дирижировании мы занимались музыкой. И это было бесценно.
И ещё мы очень старательно развивали дирижёрскую технику, то есть, работали над точностью и выразительностью движений рук. Очень хотелось научиться показывать так, чтобы и без слов и комментариев всё было понятно. Это, конечно, трудно, но очень увлекательно. Мы ходили на репетиции оркестров, на которые удавалось пройти, следили за работой дирижёров. И на концертах тоже. Очень выразительные руки были у Китаенко, у Симонова. "Восьмёрки" Федосеева мы быстро освоили. Рождественский поражал тем, что показывал всё, и когда рук не хватало, подключал телодвижения и мимику. Вообще, тогда классных дирижёров было довольно много. И все они были разными, со своими особенностями в жестах. Увлекательно было посещение Всесоюзного, кажется, конкурса дирижёров. Мы с Сашей Мартыновым ходили на все прослушивания, а на финал к нам присоединился и Подуровский. В том конкурсе участвовал и молодой Валерий Гергиев. Он уже тогда выделялся из всех. Очевидно было, что он лучший, и когда объявили результаты, мы были удивлены. Первой премии не присудили, а вторую получил Гергиев. На концерте лауреатов он исполнил пятую симфонию Шостаковича. Это было потрясающе, просто блестяще, очень сильное впечатление оставило. Когда мы уже на улицу выходили, Подуровский пробормотал: "Всё-таки непонятно, почему ему дали вторую премию, а не первую?" Мы только плечами пожали, откуда же мы могли знать.
В конце концов, удобоваримую партитуру я написал. Это была Элегия для народного оркестра. С этим сочинением я решил сдавать выпускной по дирижированию, несмотря на рискованность подобной затеи. А риск был, и вполне конкретный. Выпускной экзамен по дирижированию итоговый, он демонстрирует то, чему ты научился за четыре года. И показывать уровень своего дирижёрского мастерства следует на классических музыкальных образцах. Современная музыка тут подходит только если это что-то такое известное и общепризнанное, а не только написанное непонятно кем, никому неизвестное и не исполненное ни разу. В общем-то, я волновался, но, честно признаюсь, не слишком. Почему-то я был уверен, что всё будет отлично. Меня все поддержали: и Подуровский, и другие. Элегию мою мы уже очень хорошо отрепетировали с оркестром. Оркестр звучал изумительно красиво, ребята старались, ловили каждый мой жест, музыка всем нравилась. Что могло пойти не так?
Председателем экзаменационной комиссии был какой-то профессор из Гнесинки. К сожалению не могу вспомнить его фамилию, но тогда она была у всех на устах. Все его знали, знали, насколько он строг к выпускникам, что вроде как туговат на одно ухо, вспоминали какие-то связанные с ним случаи и т.д. Я всё это слушал, вытаращив глаза от удивления. Откуда мои сокурсники, которые почти все были меня моложе на два года, могли так хорошо узнать будущего председателя нашей экзаменационной комиссии по дирижированию? Кто напитал этот полноводный поток сведений о нём? Вот я слышал его фамилию впервые, и знал только, что он профессор из Гнесинского института. Всё. Когда же пытался узнать у сокурсников, откуда у них информация, они просто фыркали мне в ответ. Типа, кто ж его не знает! Ну, я его не знал. Впрочем, у меня так случалось время от времени, я будто выпадал из общего жизненного движения, масса событий и сведений проносилось мимо меня, я даже не замечал. Ну, а потом вытаращивал глаза: "Как так?"
И вот пришёл день экзамена, настал тот самый ответственный момент. Сдавали в большом зале здания на Ордынке (оно тогда ещё было нашим). Я вышел в зал, поклонился комиссии и развернулся к оркестру. Все оркестранты смотрели пристально на меня, я будто чувствовал прикосновение этих взглядов. Поднял руки, в правой - палочка. И тут все затихли, будто и дышать перестали. Тишина была какой-то невероятной, так тихо обычно не бывает. В общем, ауфтакт, и мы начали. Заметил, что руки подрагивают, видно всё-таки волнение было. Но оркестр заиграл так хорошо, что если я и волновался, то сразу же перестал. Ребята играли с таким чувством, которого раньше я не замечал. А тут я просто почувствовал, как они все переживают музыку вместе со мной. Незабываемо! Исполнили всё очень здорово, просто отлично.
И вот, когда затих последний звук, раздались одинокие аплодисменты. Аплодировал председатель экзаменационной комиссии, тот самый профессор из Гнесинки. Обычно, на экзаменах никому никогда не аплодировали. По крайней мере, тогда. Это было так неожиданно, я просто замер. Вслед за профессором аплодировать начали другие члены комиссии, а вслед за ними и все, кто в зале находился. Мне устроили овацию. Незабываемо!
Прикладываю фото нашего оркестра. В центре почему-то вместо Подуровского Виктора Михайловича сидит Бобышева. Она кажется заведовала нашим отделением народных инструментов. Фото, похоже, не полное, не все наши на нём присутствуют, но я там есть.
Если вам нравятся мои публикации, то вы можете поддержать меня любым переводом на карту Сбера, на ваше усмотрение. Номер моей карты - 5469 5900 1236 0478