Вчера я вспомнила в своëм дневнике моих деревенских старушек. Когда писала рассказ о них, меня не покидало смутное ощущение, что я пишу о чëм-то ни о том, будто отвлекаю себя от главного, хочу внести разнообразие в однотонное существование, забыться.
Я в общих чертах понимала, почему так, откуда такое ощущение, а сегодня, сейчас, продолжая дневник о маме, я почувствовала даже как бы радость, словно я вернулась домой, к себе.
Да, я хочу писать о маме. От себя не убежишь. Вчера перед сном я полистала краткие записи, в которых регулярно фиксировала, что происходило после ухода мамы, как я жила без неë, училась жить, и заснула с давно забытым, детским, чувством нетерпеливого ожидания наступления завтрашнего дня, потому что он принесëт что-то хорошее.
И пусть в моëм нынешнем понимании хорошее - это всего лишь рассказы об ушедшей маме, но ключевое слово во всëм этом - о маме. Я возвращаюсь к воспоминаниям о ней.
12 июня
Как хорошо, что в те сложные, больные дни я находила в себе силы хотя бы кратко помечать, что в моей жизни, со мной происходило. Если бы не записи, я бы не вспомнила ничего, потому что сейчас все прошедшие дни и месяцы после маминой смерти слились для меня в тягучее, унылое, беспросветное существование, где я постоянно ездила по каким-то инстанциям с бумагами, машинально ела, на автомате мылась, одевалась, готовила.
Но когда я листаю записи, то вижу, какой напряженной душевной жизнью я жила всë это время, сколько переживаний, метаний, боли, тоски, переосмысления, откидывания в доброе прошлое, где мама была на ножках, здоровая, я перечувствовала. Ничего не значащая мелочь - к примеру, я выхожу из магазина, а на улице вдруг дождь - вызывала так много воспоминаний, что я не могла успокоиться до ночи.
Да, в тот день, 12 июня, я ходила за покупками в торговый центр, а когда вышла - лил дождь. Сколько раз при жизни мамы я попадала в подобную ситуацию! И всегда она была для меня тревожной. Сохраняя внешнее спокойствие, внутри я вся была на нервах.
У меня и без дождя каждый раз все мысли были о том, как бы побыстрее затариться и вернуться, как там мама одна дома, не зацепилась ли за что, не заснула ли на стуле и не свалилась ли с него, не ищет ли она людей в беспокойстве по дому, не распутала ли узлы на веревке на двери ванной и не пролезла ли туда.
А иногда бывало ещë страшнее. Осенью и зимой, забывая, что в это время темнеет рано и внезапно, или в надежде, что я прибегу домой быстро, я уходила по делам и не включала маме свет.
Возвращаясь домой, я неслась со всех ног, представляя, как мама бродит в темноте, не видит и не понимает, что стекла в дверях кухни и зала - это не пустые проëмы, а именно стекла, и старается через них пройти. В моëм сознании проносились всякие ужасы.
Примчавшись домой, я, слава Богу, всех этих страстей не заставала, но крохотная мама, шаркающая по тëмному коридору в меховых тапочках, стоящая у кухни и жалобно просящая кого-то впустить еë, или спящая в неосвещенном зале на стуле за столом, или беспомощно перебирающая в темноте свои тряпочки, пугала меня не меньше.
Сердце обливалось жалостью, я ругала себя, что забыла включить маме свет, клялась, что больше такого не повторится. Я бросала пакеты, врубала все шесть ламп люстры в зале, включала свет в коридоре, кухне, бежала быстрей к маме - обнять, утешить, дать почувствовать, что она не одна, тут есть люди.
Мама не боялась оставаться одна, но она настолько привыкла, что я всë время с ней, что я всегда где-то рядом, что без меня, да еще в темноте, мама искала людского общества, бродила по дому, заглядывала в двери, искала, с кем ей притулиться, чем заняться.
Дождь, прогноз с дождëм меня всегда напрягали. У меня хороший устойчивый зонт, но он при этом тяжелый. Поэтому мне не всегда хотелось брать его с собой, особенно, если обещали небольшие осадки - да еще ближе к ночи, да еще все магазины у меня находятся недалеко от дома.
В общем, нередко случалось так, что дождь задерживал меня на улице. Я либо не брала зонт, либо дождь начинался без предупреждения и вопреки солнечному прогнозу, либо он лил так, что даже с зонтом было немыслимо плыть по этой реке. Я пережидала его под навесом магазина, паника у меня нарастала.
Помимо особого, дементного, состояния мамы, я волновалась ещë и о том, что еë надо банально кормить, надо успеть приготовить еду из того, что я тут накупила. Когда я успею? Пока пережидаю дождь - неизвестно, когда он прекратится, пока я добегу, пока сварю - а мама будет всë это время сидеть голодная?
Конечно, дома что-то было на перекус, что-то варëное из вчерашнего, но мама уже давно не могла всë это найти, открыть стол, холодильник, не говоря уже о том, чтобы разогреть еду.
Мама могла есть только то, что ей было поставлено под нос. Слава богу, что хоть так, потому что я знаю, что у многих дементные больные не понимали, как управляться с ложкой, или ели так: ложку - в рот, вторую - на пол или себе за воротник.
Моя мама ела сама. Только в последние два года она постепенно теряла этот навык. Даже не столько теряла - просто она могла есть, есть, а потом замирала, долго держала ложку в руке или потихоньку засыпала.
Где-то за полгода до кончины маму стала кормить я. Ну а когда она слегла, тут уж, конечно, без вариантов - кормежка мамы стала моей обязанностью. Мама, как птенчик, послушно открывала рот, старательно заглатывая всë, что я ей накладывала.
Я всë никак не подберусь к 12 июня, всë ухожу и отхожу от него в воспоминания, детальные объяснения, прежнюю нашу жизнь, где мама была жива.
В тот день я тоже попала под дождь: вышла из магазина, а он вдруг льет. Уже не припомню, что там было с зонтом, почему я не могла идти. То ли я не взяла зонт, то ли дождь был такой, что зонт бы не спас. Короче, пришлось стоять, пережидать.
Сердце начало привычно учащать стук, волнуясь о маме; в голове закрутились мысли о темноте, о еде, о том, что надо спешить, как там мама одна, быстрей, быстрей к ней, когда же этот дождь закончится?! И тут же на меня обрушилось резкое осознание, что я могу спокойно стоять тут хоть до вечера, хоть до фонарей, торопиться мне не к кому, дома пусто.
Я не хочу казаться лучше и порядочнее, чем я есть, поэтому напишу честно. Наряду с тоской по маме, унынием, беспросветностью я почувствовала облегчение, на меня сошëл какой-то покой, я будто сбросила груз и теперь отдыхаю.
Меня раздирали противоречивые чувства: умом я успокаивалась, смиряла тревогу, а сердце продолжало обеспокоенно стучать, ноги привычно зудели - бежать, быстрей к маме, как она там одна...
Сейчас, по прошествии многих дней после смерти мамы (16 ноября было полгода), я всë ещë не до конца привыкла, что можно не нестись домой, не спешить, не волноваться.
Я ещë волнуюсь - но уже гораздо меньше, когда меня в моих походах застаëт дождь; вернувшись, я по привычке прямо в обуви шагаю в зал и включаю свет; раскладывая дома купленные продукты, меня тянет быстрей начинать готовить, варить маме горяченькое. Но все эти проявления уже сильно ослабли.
Недавно был случай. Я пошла по делам, пришлось задержаться, возвращалась я в сумерках. Открыла дома дверь: везде темно, а в кухне горит свет. Это было немыслимо, невозможно.
Я очень ответственный и пунктуальный человек. Перед каждым выходом из дома я всегда обхожу квартиру, проверяя все розетки, двери, форточки - чтобы всë было заперто, выключено. А тут - свет! Откуда?!
И я понеслась на этот свет, в какой-то безумной слепой надежде на чудо, при этом полностью осознавая, что мама умерла. Тут же включился мой жесткий мужской аналитический ум, я начала видеть и анализировать себя как бы со стороны.
Я понимала, что мамы нет и быть не может, я даже вспомнила свой прощальный рассказ о ней, который я тут размещала - "Свет в моем окне". Но несмотря на ясность сознания, всю эту аналитику и логику, я бежала на свет, к моей маме.
Потом я села, успокоилась, начала рассуждать, как такое могло случиться, что я всë проверила, а свет всë же остался. Вспомнила, что я перед выходом из дома искала что-то мелкое, включила лампу. Так как она в дневном свете заметна не была, то я и ушла, оставив за собой свет в моëм окне.
Наверно, со временем мои проявления, бывшие при жизни мамы - спешка, тревога, страх, волнение при дожде, быстрей домой, включить везде свет, исчезнут совсем. А может, и не исчезнут окончательно - ведь я жила с ними почти 13 лет.
Когда, при жизни мамы, я активно читала группы и форумы о деменции, то мне иногда попадались откровения ухаживающих, потерявших своих мам и пап: "Я что угодно отдала бы за то, чтобы вернуть то время ухаживания, чтобы родители были живы". А я - нет.
Я бы многое отдала, чтобы вернуть маму - старенькую, пусть бы я за ней ухаживала, но возвращать деменцию, онкологию, этот мой изматывающий страх за маму, тревогу, в которой я ежеминутно плавилась, этот вечно пульсирующий мозг - быстрей, быстрей домой, отовсюду быстрей, эту время, где мне не было ни минуты покоя, а несколько часов сна были не отдыхом, а забытьëм, в которое я проваливалась от усталости, - нет, всë это я возвращать не хочу.
Сейчас я отдыхаю, успокаиваюсь, набираюсь сил. Я учусь жить жизнью, которой умеют жить все люди - обыкновенной жизнью, а я давно потеряла это умение. Конечно, в ней сейчас много грусти, печали, потерянности, обесцвеченности и бессмысленности, но в то же время в ней появилось то, чего я была лишена много-много лет - покой, отдых.
Правда, это больше не душевный, не сердечный, а такой... физиологический, что ли, умственный покой. Но мне пока хватает и этого.
Я попозже отдельно об этом напишу, пока вкратце скажу. Ответственность (тем более долгие годы) за любимого тяжело больного человека, когда ты знаешь, что лучше не будет - только хуже, - это бетонная плита, с которой ты ходишь, спишь, ешь.
Мне кто-то в комментариях советовал завести котенка, кошку. Я в целом не против, котеек я всегда любила, эти пушистые хвостики даны нам на радость и утешение, но пока - нет.
Кошка - это опять ответственность, это волнения, это забота. А я настолько истощена, настолько устала заботиться, что мне хочется пожить как растение. Любовь и ответственность - это отдавать, а мне сейчас отдать нечего, я пуста и устала.
Дописала рассказ. Поставила точку - и вдруг вспомнила стихотворение Э. Асадова, как раз про "любовь - отдавать". Вот несколько четверостиший из него.
Любить — это прежде всего отдавать.
Любить — значит чувства свои, как реку,
С весенней щедростью расплескать
На радость близкому человеку.
Любить — это только глаза открыть
И сразу подумать еще с зарею:
Ну чем бы порадовать, одарить
Того, кого любишь ты всей душою?!
Любить — значит страстно вести бои
За верность и словом, и каждым взглядом,
Чтоб были сердца до конца свои
И в горе и в радости вечно рядом.
А ждет ли любовь? Ну конечно, ждет!
И нежности ждет и тепла, но только
Подсчетов бухгалтерских не ведет:
Отдано столько-то, взято столько...