На глаза попалось либретто балета на музыку М. Равеля «Аделаида, или Язык цветов». Это 20-е годы XIX века, время «языка цветов», «флорошифров». Изображён парижский салон некой «куртизанки Аделаиды» (т.е. попросту дорогой проститутки). Всю нижеследующую хрень хотелось бы понять одновременно в двух планах: как «отрыжку романтизма» (иронией по поводу «романтических форм поведения» полна русская классика первой половины XIX – и «Евгений Онегин», и «Герой нашего времени») и как порождение вполне уже развитой буржуазной культуры Франции той эпохи.
... «Появившись среди гостей, юноша Лоредан дарит Аделаиде вместо приветствия лютик — «Ваша красота обольстительна» — и указывает на боярышник в вазах, тем самым вопрошая, можно ли ему на что-то надеяться. Капризная и избалованная мужским вниманием Аделаида предлагает ему сирень — всего лишь «братскую любовь». Лоредан не соглашается и прибегает к аргументу ириса — «мое сердце так же пылает страстью, как этот цветок-пламя». Аделаида отвечает на это черным ирисом — поднося палец к губам, поощряет продолжение диалога. Воодушевлённый юноша бросает к ногам красавицы гелиотроп — он заменяет признание «Я вас люблю». В ответ героиня несколько охлаждает его пыл — она отделяет от своего букета и дарит Лоредану две маргаритки — «Я подумаю». Оставшись одна, Аделаида решает узнать у цветочного оракула (лепестков маргаритки), действительно ли чувства молодого человека искренни. Маргаритка вносит в отношения влюбленных разлад — она утверждает, что чувство Лоредана фальшиво. Аделаида, поверив цветку, решает обратить внимание на добивающегося ее расположения старого герцога. Он представляется с помощью букета подсолнухов — они означают «роскошь и богатство», но это же растение предупреждает её, что богатство не всегда приносит счастье («мнимые сокровища»). Вдоволь пококетничав с герцогом и получив в подарок бриллианты, ветреная героиня дарит ему на прощание акацию, награждая престарелого поклонника перспективой «платонических отношений». Появившемуся Лоредану она вручает мак — «забвение». Он расценивает это как приговор их отношениям и готов застрелиться на её глазах. Бросая к ее ногам кипарис и ноготки, он поясняет причины своего решения — «отчаянье и безнадежность». Аделаида понимает, что опасную игру следует закончить, и красная роза заменяет ей признание в ответном и страстном чувстве.» (https://www.gup.ru/upload/iblock/241/8uei4kbwn8dc4qf0..)
Итак, главная героиня обдумывает выбор партнёра для предстоящей сделки («кому дать») – как выгоднее и надёжнее обменять своё тело на всякие ништяки («брюлики», et cetera). Все эти ... высокие мотивы, хотя и понятны каждому из её современников, но при этом строго табуированы – вот беда! Поэтому они облекаются в «благородный» язык, нуждаются в детально разработанной семиотической системе.
Весьма прмечательно, что язык цветов был выдуман отнюдь не в буржуазные времена, а в Средние Века. Там его роль была сложнее: помимо собственно «шифра», он был ещё и первой искренней попыткой людей средневековья найти НЕ грязный язык для выражения «греховных» чувств. Т.е. в Средние Века это был вполне честный, выстраданный вызов опустошающей и оскотинивающей человека системе религиозных запретов. Попыткой впервые научиться говорить об «этом».
Романтизм же есть порождение уже позднейших времён конца XVIII – начала XIX веков. Одной из его функций (не единственной, конечно!) был камуфляж: нужно было научиться прикрывать достаточно примитивные плотские и меркантильные мотивы чем-то более красивым и одухотворённым. Разумеется, нелепо было бы сводить романтизм к обычному буржуазному лицемерию – но и оно в романтической культуре присутствовало в изрядных дозах. Романтизм был и вызовом лицемерию - и одновременно его инструментом.
Именно поэтому, вероятно, романтизм вскоре станет столь удобной мишенью для шуток: высмеивать «романтические нормы поведения» станет легко, осознав их источник. У Пушкина в «Евгении Онегине» ирония по поводу «романтических норм» более тонкая: его Татьяна и вправду движима самым высоким порывом – ей нечего камуфлировать. Но будучи дочерью своей эпохи, она ЕЩЁ не знает иного языка, на котором могла бы «поведать себя». (Этот язык рождается на глазах у читателей вместе с душевным опытом самой Татьяны – последняя сцена объяснения с Онегиным в конце романа становится долгожданным разрывом с «романтическим поведением».)
Чисто русское, непереводимое (по крайней мере, на английский) слово "пошлость" возникло в качестве протеста против "культуры камуфляжа": ведь пошлость - это именно когда нечто весьма примитивное по своей сути пытаются преподнести в обёртке "духовности".
Не знаю, предпринимались ли такие попытки в марксистском искусствоведении, но сам поиск связи между романтизмом с его «языком цветов» и буржуазной фальшью представляется вполне перспективным делом.
Михаил Шатурин