Ночь в лесу была густой, словно чёрная патока. Высокие сосны вокруг стояли мрачным строем, и лишь редкие проблески бледной луны падали на тропу, где шагал Добрыня Никитич. Его тяжёлые сапоги осторожно ступали по мягкому, словно сырому мху, а рука крепко держала рукоять меча. Лес казался необычно тихим — ни стрёкота кузнечиков, ни совиных криков. Только шорох ветра в ветвях, да редкие трески вдалеке, будто кто-то ломал старые сухие кости.
Широкоплечий богатырь двигался уверенно, но каждый шаг требовал всё большей осторожности. Земля под ногами начала становиться влажной, потом — вязкой. Откуда-то справа потянуло гнилью, резким, дурным запахом, что защипал в носу. Добрыня остановился, осмотрелся.
Он вглядывался в темноту. Откуда-то из глубины топей донёсся тихий, жалобный голос.
— Кто тут? — хрипло спросил богатырь, обнажая меч. Ответа не последовало. Лишь спустя мгновение голос повторился — теперь ближе. Это был детский плач, слабый и тянущийся, как холодный ветер.
— Это что ж, дитя в беде? — Добрыня нахмурился и двинулся вперёд.
«Зло здесь рядом», — подумал он. И точно, вдалеке показалась редкая светлая полоска — казалось, это озеро или болото блестело под луной. Но свет странно дрожал, словно кто-то качал зеркало воды.
Из чёрной глубины вылезли тонкие, почти прозрачные руки. Они тянулись, искали опору. Добрыня резко выхватил меч, и звон стали разнёсся по лесу.
— Выходи! — гаркнул богатырь.
Ответом ему был низкий утробный хрип. Из трясины начали подниматься фигуры — сначала одна, потом другая, третья. Серые, покрытые слизью тела, с пустыми глазницами, смотрели прямо на него. Их движения были медленными. Каждая фигура тянула к Добрыне костлявые руки по которым стекала болотная жижа, хрип вырывался из отверстий когда-то видимо представлявшие человеческие рты.
— Мерзость... — прошептал богатырь и, не раздумывая, обрушил меч на ближайшую тварь. Стальной клинок с лёгкостью рассёк её пополам, но тело не упало. Обе половины начали корчиться в грязи, пытаясь соединиться.
В это время остальные мертвецы-утопленники окружили его, и их хриплый стон перешёл в единый, рвущий уши вой. Добрыня отступил, выставив щит, но почувствовал, как за спиной вязкая топь затягивает его ноги всё глубже.
— Русская земля вас не примет, лежите не ставайте! — закричал он. Каждая его атака обрушивалась на врагов с такой силой, что мертвечина разлеталась в стороны, но их становилось только больше.
Они тянули его в болото, их руки вытягиваясь из-под кочек обвивали ноги, хватая за щиколотки и за пояс. Последним усилием Добрыня крутанулся и срубил сразу с пяток гнилых фигур. Те зашипели и попятились, но не исчезли, продолжая кружить по краям топи.
Вдалеке, на краю трясины, вновь показалось лицо ребёнка. Оно смотрело на Добрыню, изредка жутко кивая. Теперь он ясно видел, что это была не плоть, а лицо, вытканное из серого тумана, с глазами, пустыми, как сама смерть.
Сжав зубы, Добрыня вытащил меч из земли и рванул назад, туда, где ещё сохранилась твёрдая почва. Топь не хотела отпускать его. Каждое движение давалось через боль, а туман вокруг густел, пытаясь задушить его.
Добравшись до леса, он обернулся. На краю топи стояла фигура ребёнка, и её пустые глаза были зияли чернотой, которая накрыла его, и он проснулся.
Тяжело дыша, Добрыня вспомнил наказ князя до завтра найти Бабу Ягу.
"Не каждый бой мечом выигрывается, — подумал он, — А эту трясину запомню навсегда".
Сегодня его путь лежал лесу с топями. Хоть бы сон… был только сном.