Сегодня в одной литературной группе в соцсетях я прочитала рассказ, как заброшенная детьми старушка в деревне в ночь под Новый год вызвала скорую помощь, чтобы было хоть с кем-то встретить праздник. Фельдшер, обнаружив, что бабушка схитрила, возмутился, а она:
— Прости, милок... Я ведь здорова. Просто... одна я тут, совсем одна. Так хотелось с кем-то Новый год встретить... Вот и решила скорую помощь вызвать.
И вспомнила я своих стариков, из бабушкиной деревни. Родители в малышковом возрасте возили меня на отдых к бабушке, лето я почти всегда проводила у неë. Занята я там была чрезвычайно. По-быстрому позавтракав у себя, я каждый день осуществляла обход деревенских жителей, всех стариков и старушек. К моему приходу готовились, меня ждали.
Так было в три, четыре, пять и шесть лет. Что-то из того времени я хорошо помню сама, о чëм-то мне потом рассказывала мама. Моë гостевание в школьном возрасте мне вспоминается очень слабо, а вот моë деревенское житье-бытье в дошкольные годы крепко осело в памяти.
Мой день в деревне начинался так. Откушав дома, я брала свою сумочку с меновазином и настойкой прополиса, ручкой и тетрадкой и шла по дворам. В каждом доме меня ждало угощение: оладушки, блины, куриная лапша, пирожки с грушами, с яйцом и рисом, самодельные ириски. Но я сначала проводила инспекцию и инвентаризацию: все ли здоровы, никто ли не занедужил, подоена ли корова, накормлены ли куры, полит ли огород.
Если с какой-нибудь из бабушек что-то было неладно, я использовала наши домашние проверенные средства - при любой болезни натирала бабульку меновазином и вливала в неë горячее молоко с 20 каплями прополиса. Потом делала дела по хозяйству, доступные мне, дальше шла к соседям и раздавала указания, кому подоить бабушкину корову и вычистить закуту у поросенка. Шла в следующий двор.
Там всë было хорошо. Я уплетала блины, мне их ещë накладывали в сумку. За едой мы говорили со старушками обо всëм на свете. Несмотря на малый возраст, мне всë было интересно, я могла поддержать разговор на любую тему: и о пьющем зяте, и о неурожайном годе, и о политике, и о ценах на клеëнку, и о родах у козы. Обсудив ситуацию в стране и деревне, я продолжала обход.
В следующем доме мне в торбочку опять напихивали еды и усаживали за стол. Есть я уже не могла - некуда. Тогда бабушка сметала рукавом крошки, укладывала передо мной лист из тетрадки, я доставала свою ручку, и мы начинали писать письмо старушкиному сыну в город. Читать и писать я научилась рано, по кубикам. Писала, конечно, печатными буквами. Бабушка диктовала:
- Здравствуй, мой сын Егор. Кланяется тебе твоя матерь Клавдия Петровна, а ещё соседка Наталья и дочь еë Марина, а ещë дядько Петро, твоя крёстная Мария, наш почтальон Валентина...
Мне быстро наскучивало описывать поклоны от соседок и почтальонов, поэтому я командовала:
- Всë, хватит. Поклáнялись уже. Давай дальше.
- Как скажешь, как скажешь, голубка. Сын мой Егор, у меня всë хорошо, я здорова, чего и вам с супругой Анастасией и детками Василием и Анатолием желаю. В этом году у нас много огурцов и вишника. Наша курица, та, которая без одного пальца, несётся как золотая - по два яйца в день. Коза Меланья анадысь наелась хмеля - еле еë отпоила. Кот Тарас, с которым ты любил играть, оказался кошкой, назвала еë Тараской. Дед Петро насушил тебе рыбки - ты с ребятками любил еë пожамкать...
Мы заканчивали письмо, я перемещалась в следующий дом, там меня опять ждали с блинами и пирогами, засовывали их мне в сумочку, и там мы опять затевали письмо.
- ...А ещё, дочь моя Зинаида, я купила на днях в сельпо 6 метров клеëнки. Уж до того казистая, приглядная! В бужóвых (бежевых) квадратиках, а в каждом квадратике васильки и мелкие цветики. Когда будешь у меня, я тебе еë отдам. А себе я метр отрезала - буду на праздники стелить.
Ближе к вечеру, написав всем письма, натерев всех бабулек меновазином и напоив прополисом, раздав соседям указания, кому в чëм помочь, кого подоить, кому задать корма, с нагруженной пирогами и блинами котомкой, я возвращалась домой.
Вот это я уже не помню, это мне рассказывала мама:
- Я, бывало, приеду в выходные тебя с бабушкой навестить, соскучилась по тебе, думаю, и ты тоже соскучилась, ждешь. А ты меня на стул усадишь, молока нальëшь, пирожок дашь, торбу свою подхватишь и: "Мама, ты пока, миленькая, тут посиди, покушай, а я пойду к бабДаше на блинцы, да и дальше у меня дела",- и покатилась по своим старушкам.
Иногда бабушки собирались вечером у кого-то в избе смотреть кино. Часто это были военные фильмы. После фильма все плакали - ведь для бабушек это было не искусство, а сама жизнь. У многих из них мужья погибли на фронте или вернулись искалеченные, бабушки пережили военное лихолетье, голодали, варили болтушку из лебеды и гнилой картошки. Как не плакать?
Я, сама вся в слезах, соплях после фильма, бегала от старушки к старушке, утешала, взывала: "Не плачьте, это всего лишь кино, это неправда, это люди придумали, а артисты сыграли. На самом деле ничего этого не было, никто не умер, это только кино!"
Меня гладили по голове, обнимали, я утыкалась лицом в чьи-то фартуки, меня тоже успокаивали: "Да-да, голубка, ничего не было, никто не умер, это кино..." Плакала моя мама, моя бабушка, папа - ведь у них у всех тоже в жизни было "это кино": на моего дедушку (маминого папу) пришла похоронка, мой папа в 5 лет был с братом за мужика в многодетной семье. Кино...
Вечером, возвратившись с обхода домой, я кормила свою семью - бабушку и родителей: раскрывала свою торбу, доставала надаренные старушками пироги, сметану, банки с лапшой, блины, варенья, творог, раскладывала по тарелкам и умильно, подперев голову ладошкой, как взрослая женщина-добытчица, наблюдала, с каким аппетитом мои домашние едят. Иногда я, усталая, засыпала за этим занятием. Папа мыл мне, спящей, ноги, относил на перину, укрывал - так заканчивался мой трудовой день.
Бывало такое, что мама, не дождавшись меня к вечеру, шла на поиски и обнаруживала дочку спящей у кого-то из старушек. Перемазанная пирогами и вареньями, я сладко сопела на каких-то сундуках, кроватях, лавках. Мама обычно ждала моего пробуждения, потому что нести меня через всю деревню домой было тяжеловато.
Я порой задумываюсь: откуда у меня такая любовь, нежность к старикам, почему они меня не раздражают, почему я ко всем ним снисходительна - и к сплетницам, и к ворчуньям, почему я их жалею? Наверно, это что-то родом из детства.
В детстве я была окружена стариками, с их добрыми усталыми глазами с лукавыми морщинками, с их тяжёлыми, с грубыми венами, но такими нежными натруженными руками, с их неумением сидеть без дела, вечной хлопотливостью, с их неизменным гостеприимством, с их доверчивостью, которой сейчас мерзко пользуются мошенники.
Мама мне, уже взрослой, сокрушалась: "Знаешь, отвезу тебя на лето в деревню, чтобы ты там отъелась, воздухом надышалась, а сама думаю: там же ребят почти нет, играть тебе не с кем, одни старики. Когда мы тебя забирали, ты сама была как старушка - обсуждала какие-то взрослые темы, разговаривала на деревенском наречии - намедни, анадысь, вязëнки, кублак, рушник, заполошилась".
А я и не помню, чтобы я от этого страдала. У меня в городе - во дворе, в детсаду - было полно друзей моего возраста, и от того, что три месяца в году я проводила в окружении бабушек, никакой травмы детства со мной точно не приключилось. Наоборот, я думаю, такое окружение, все эти бабульки сформировали во мне что-то важное, нужное - что я, надеюсь, не растеряла до сих пор.