— Ты опять за своё?! — голос Иры разносится по всей кухне, отражаясь от кафельных стен. — Нет, ну ты посмотри на него! Явился раз в полгода, весь такой в костюмчике, и думает, что этого достаточно?
Дима стоит у окна, засунув руки в карманы брюк. Его плечи напряжены, но лицо остаётся непроницаемым. Он смотрит куда-то поверх головы сестры, словно та — назойливая муха, которую можно игнорировать.
— Ир, давай без истерик, — его голос звучит устало. — Я приехал к маме, а не ругаться с тобой.
— Без истерик?! — Ира взмахивает руками, её потрёпанный фартук в масляных пятнах колышется. — Ты хоть представляешь, каково это — каждый день горбатиться на работе, потом тащиться сюда, готовить, стирать, убирать? А у тебя, значит, дела! Всегда дела!
Борис сидит за столом, машинально помешивая давно остывший чай. Эта сцена ему до боли знакома — она повторяется каждый раз, когда Дима приезжает навестить мать. Ира кричит, Дима отмалчивается, а он... он просто сидит и слушает, как рушится то немногое, что осталось от их семьи.
— Борька вон вообще живёт как привязанный, — продолжает Ира, тыча пальцем в сторону младшего брата. — Ни жизни, ни радости! А ты... ты даже не представляешь, через что мы проходим!
Дима наконец отрывает взгляд от окна и смотрит на сестру:
— Я каждый месяц перевожу деньги. Немалые, между прочим.
— Деньги?! — Ира почти захлёбывается от возмущения. — Думаешь, деньгами можно всё купить? А совесть свою ты ими тоже покупаешь?
В этот момент из соседней комнаты доносится слабый голос:
— Борь... Борь, ты где?
Борис вздрагивает и поднимается из-за стола. Вот она — его вечная роль миротворца. Сейчас он уйдёт к матери, оставив Иру и Диму наедине, хотя знает — легче не станет.
— Иду, мам, — отзывается он, бросая последний взгляд на братьев и сестер.
Коридор встречает его полумраком. Три шага до маминой комнаты — путь, который он проделывает десятки раз за день. Каждый шаг отдаётся в голове тяжёлым эхом: "Когда это закончится? Когда это закончится? Когда..."
Мать лежит на своей узкой кровати, похожая на большую сломанную куклу. Её седые волосы разметались по подушке, а глаза... глаза всё те же — живые, цепкие. Только теперь в них постоянно мелькает страх.
— Борь, там кто-то кричит? — спрашивает она, пытаясь приподнять голову.
— Всё нормально, мам. Это просто Ира... с Димой разговаривает.
— А, Димочка приехал? — в её голосе появляются тёплые нотки. — Помоги мне сесть, я хочу его увидеть.
Борис привычным движением поддерживает мать под спину, помогая ей принять полусидячее положение. Его руки действуют механически — столько раз он проделывал это, что тело помнит каждое движение.
Из кухни всё ещё доносятся крики Иры, теперь уже о тёте Зине и её злополучном наследстве. Эта тема не сходит с повестки дня уже который месяц.
— Мам, давай я тебе попить принесу, — говорит Борис, пытаясь отвлечь её от шума за стеной.
— Нет, позови Диму. Я хочу его видеть.
Борис вздыхает. Как объяснить матери, что сейчас не лучший момент? Что Дима, скорее всего, уже хватает свой дорогой портфель и спешит к выходу, как это бывает каждый раз после скандала с Ирой?
Но он послушно выходит в коридор, где сталкивается с Димой. Тот действительно держит в руках портфель и выглядит так, будто готов сорваться с места.
— Мама хочет тебя видеть, — тихо говорит Борис.
Дима на секунду прикрывает глаза:
— Я не могу сейчас. Правда не могу. Передай ей, что я... что я позвоню.
— Ты же знаешь, что не позвонишь.
Их взгляды встречаются. В глазах Димы мелькает что-то похожее на вину, но он быстро отводит взгляд.
— У меня правда дела, Борь. Важная встреча. Я... я на следующей неделе заеду.
Борис молча смотрит, как брат торопливо натягивает пальто. В прихожей появляется Ира, её лицо красное от крика:
— Да-да, беги! Ты ведь только это и умеешь! А мы тут... мы тут сами справимся!
Дима захлопывает за собой дверь, не оглядываясь. Борис слышит, как всхлипывает в своей комнате мать, как тяжело дышит за его спиной Ира. А в голове крутится одна и та же мысль: "Когда это кончится?"
Вечер опускается на город, заглядывая в окна квартиры тусклым светом фонарей. Борис сидит на кухне, механически проверяя сообщения на сайте знакомств. Очередная попытка найти хоть какой-то просвет в этой бесконечной рутине. Ира уже ушла домой, к своим проблемам — пьющему мужу и вечно болеющим детям. А он остался. Как всегда.
На экране телефона высвечивается новое сообщение от симпатичной девушки. "Привет! Давай познакомимся поближе?" Борис грустно усмехается. Что он может ей рассказать? О том, как каждое утро меняет матери подгузники? О том, как варит диетические супы и измельчает таблетки? О том, как его жизнь превратилась в бесконечный день сурка?
— Борь... — доносится из комнаты слабый голос матери.
Он откладывает телефон, даже не ответив на сообщение. Поднимается, расправляет плечи и идёт на зов. Как всегда. Потому что кто, если не он?
В темноте коридора его тень на стене кажется огромной и сгорбленной, словно под тяжестью невидимой ноши. А может, так оно и есть?
Утро начинается, как обычно, с маминого кашля. Борис вскакивает с дивана, где провёл ночь (в его комнате давно стоит массажное кресло для матери), и спешит к ней. В голове ещё путаются обрывки сна — что-то про море, про свободу, про другую жизнь...
— Мам, ты как? — он включает ночник, и тусклый свет выхватывает из темноты бледное лицо на подушке.
— Душно... — шепчет она. — И пить хочется.
Пока Борис поит мать через трубочку, в окно заглядывает хмурый октябрьский рассвет. Серое небо, голые ветки деревьев, мокрый асфальт внизу — всё как всегда. Всё как вчера, позавчера, месяц назад...
Звонок в дверь застаёт его за приготовлением утренней каши. На пороге — Ира, взъерошенная, с красными от недосыпа глазами.
— Привет, — бросает она, проходя на кухню. — Как она?
— Как обычно. Ночью кашляла.
Ира кивает, машинально поправляя растрёпанные волосы. В свои сорок она выглядит на все пятьдесят — работа поваром в столовой, проблемы с мужем и вечные заботы о больных детях не добавляют женственности.
— Знаешь, что я вчера узнала? — её голос звенит от сдерживаемых эмоций. — Дима машину новую купил. Представляешь? На тёть-Зинины деньги!
Борис молча помешивает кашу. Эта тема не даёт Ире покоя с самой смерти тёти три месяца назад.
— Нет, ты подумай! — продолжает она, нервно постукивая пальцами по столу. — Мы тут убиваемся, а он... он на эти деньги шикует! Справедливо, да?
— Ир, — устало отзывается Борис, — он ведь правда за тётей Зиной ухаживал. И Марина его...
— Ой, не смеши меня! — перебивает Ира. — Ухаживал он... Раз в неделю заезжал с женой, чаю попить, поулыбаться. А то, что мы каждый день... что ты тут живёшь как привязанный... это, значит, ничего не стоит?
В её голосе прорывается что-то надломленное, почти детское. Борис вдруг вспоминает, какой была Ира в детстве — весёлой, с двумя тугими косичками, вечно таскавшей за собой кукол. Куда всё это делось?
— Вот скажи, — она понижает голос, словно боясь, что мать услышит, — ты никогда не думал... ну, о доме престарелых?
Борис замирает с ложкой в руке. Конечно, думал. Не раз. Особенно в те ночи, когда мать звала его каждый час, когда спина разрывалась от тяжести её тела, когда хотелось выть от одиночества и усталости. Но...
— Она боится, — тихо говорит он. — Ты же знаешь. С тех пор, как тётю Клаву туда отправили...
Ира кивает. Их тётя Клава умерла в доме престарелых через месяц после того, как дети отправили её туда. Теперь мать паниковала при одном упоминании таких заведений.
— А твоя жизнь? — так же тихо спрашивает Ира. — Тебе же всего тридцать, Борь. Ты даже не жил толком...
Он пожимает плечами. Что тут скажешь? Да, не жил. Да, его последнее свидание было два года назад — и закончилось ничем, когда девушка узнала про его ситуацию. Да, иногда по ночам он листает фотографии ровесников в соцсетях — счастливые лица, путешествия, семьи... Но разве это что-то меняет?
— Знаешь, что самое обидное? — Ира встаёт, подходит к окну. — Помнишь, какая она была? Строгая такая... За любую провинность — ремнём. А теперь... теперь только Диму зовёт. Димочка то, Димочка сё... А он даже трубку не берёт.
Борис помнит. Помнит, как в детстве прятался от материного гнева за шкафом. Как плакал, когда она отобрала и выбросила его любимую игрушку — потрёпанного плюшевого зайца. Как мечтал поскорее вырасти и уйти...
Не ушёл.
— Ладно, — Ира отрывается от окна. — Пойду к ней, пока ты завтрак доделываешь.
Она уходит, а Борис остаётся на кухне, глядя на медленно остывающую кашу. За окном начинается дождь, капли стекают по стеклу, как слёзы. Где-то там, в другой жизни, люди спешат на работу, целуют любимых, строят планы... А он варит манную кашу и думает о том, что на следующей неделе надо будет снова вызывать врача — у матери появились пролежни.
Телефон в кармане вибрирует — новое сообщение с сайта знакомств. "Привет! Может, встретимся?"
Борис смотрит на экран несколько секунд, потом решительно удаляет приложение. Хватит. Нечего тешить себя пустыми надеждами.
— Борь! — зовёт из комнаты Ира. — Тут надо белье поменять!
Он выключает плиту и идёт на зов. Как всегда. Потому что больше некому.
В коридоре на стене висит старая фотография — они втроём, ещё детьми. Дима с важным видом держит игрушечный автомат, Ира прижимает к груди куклу, а он, маленький Борька, улыбается во весь рот, показывая щербатые зубы. Счастливые. Вместе.
Куда всё это делось?
Фотография покрыта тонким слоем пыли. Как и вся его жизнь.
Вечер воскресенья застаёт Бориса за разбором старых фотографий. Мать наконец уснула после тяжёлого дня, и он решил привести в порядок семейный архив — просто чтобы чем-то занять руки и голову.
Вот пожелтевший снимок с дачи: маленькая Ирка на качелях, Дима подталкивает её, а он, пятилетний карапуз, дёргает брата за штанину. Вот школьная фотография: мать ещё молодая, красивая, в строгом учительском костюме, они втроём — причёсанные, в выглаженной форме. А вот и тётя Зина...
Звонок в дверь заставляет его вздрогнуть. Девять вечера — кто бы это мог быть?
На пороге стоит Дима. Без привычного костюма, в простых джинсах и свитере. И почему-то с бутылкой коньяка.
— Можно? — спрашивает он как-то неуверенно.
Борис молча отступает, пропуская брата в квартиру. От Димы пахнет дождём и дорогим одеколоном — странное сочетание, как и весь его сегодняшний вид.
— Как мама? — Дима проходит на кухню, ставит бутылку на стол.
— Спит. Только час назад успокоилась.
Они садятся друг напротив друга. Борис машинально отмечает, что даже в джинсах и свитере Дима выглядит как успешный человек — прямая спина, уверенный взгляд, холёные руки...
— Знаешь, — Дима вертит в руках пустую чашку, — я сегодня с Мариной поругался.
— Да? — Борис не может скрыть удивления. Дима никогда не делился личным.
— Из-за машины этой чёртовой, — он невесело усмехается. — Сказала, что я... что я предал семью. Что деньги тёти Зины надо было...
— Поделить на всех? — Борис заканчивает за него фразу.
— Да.
Повисает тишина. Где-то в комнате тихо постанывает во сне мать. Тикают часы на стене — старые, ещё отцовские.
— Я ведь правда за ней ухаживал, — вдруг говорит Дима. — За тётей Зиной. Каждые выходные ездил, продукты возил, врачей вызывал...
— Знаю.
— Но Ирка права, — он поднимает глаза на брата. — Я... я сбежал. От всего этого сбежал. От ответственности, от... от мамы.
Борис молчит. Что тут скажешь?
— Помнишь, как в детстве было? — Дима встаёт, подходит к окну. — Мы же дружные были. А теперь... Ирка меня ненавидит, ты...
— Я тебя не ненавижу, — тихо говорит Борис.
— Нет? — Дима оборачивается. — А должен бы. Я же... я же всё на тебя свалил. Все эти годы...
За окном шумит ночной город. Где-то сигналят машины, лают собаки, живёт своей жизнью огромный мир. А здесь, на маленькой кухне, два брата пытаются склеить то, что разбилось много лет назад.
— Знаешь, что самое страшное? — Дима возвращается к столу. — Я ведь каждый раз, когда сюда еду, думаю: вот сейчас... сейчас всё исправлю. Останусь подольше, помогу... А потом захожу, вижу маму такую... беспомощную. Вижу тебя — замученного, постаревшего. И... сбегаю. Опять сбегаю.
Он достаёт из кармана конверт, кладёт на стол.
— Что это? — спрашивает Борис.
— Деньги. Те самые, тёть-Зинины. Я машину продал.
— Зачем?
— Не знаю, — Дима трёт лицо руками. — Может, совесть проснулась? Может, Маринка права... Раздели их с Иркой, ладно? Я ведь... я ведь правда хотел как лучше. Думал, заработаю, всем помогу... А получилось...
— Как всегда, — заканчивает Борис.
Они сидят молча. За стеной ворочается во сне мать. Где-то в городе гремит запоздалая гроза.
— Борь, — вдруг говорит Дима. — А давай я... давай я завтра приеду? С утра. Посижу с мамой, а ты... ты отдохнёшь немного.
Борис смотрит на брата долгим взглядом. Потом кивает:
— Давай.
Может быть, Дима снова не приедет. Может быть, всё останется как прежде. Но сейчас, в этот момент, им обоим хочется верить, что что-то можно изменить. Что можно собрать осколки разбитой семьи, склеить их — пусть криво, пусть не так, как было...
— Мальчики? — доносится из комнаты слабый голос матери. — Вы там?
Они переглядываются и встают одновременно. Как в детстве, когда бежали на мамин зов вместе, наперегонки...
— Мы здесь, мам, — отвечает Борис. — Мы оба здесь.
И в этих простых словах столько всего — боль и надежда, усталость и прощение, то, что было, и то, что, может быть, ещё будет.
Потому что они все ещё здесь. Все ещё живы. И всё ещё могут попытаться быть семьёй.
Даже если эта попытка — всего лишь разговор на ночной кухне под шум дождя за окном.
***
Отношения между братьями и сестрами, к сожалению, не всегда складываются идеально. Иногда они просто не общаются, а иногда и.. хотя, читайте сами:
еще один интересный рассказ: