Волосы до поясницы. Нет, это слишком коротко. Кажется, опять не хватит.
Я дожидаюсь ночи. Он придёт тогда, когда сядет солнце и погаснет свет. Вот уже скоро.
Третий приём пищи — третья за день картошка. На этот раз пюре. За соседним столом кормят тех, кто не может есть сам. Они брызжут слюной и уворачиваются от ложек, словно в них яд. Бедные девочки, многие из них совсем лысые. У меня волосы до поясницы. Сколько же времени прошло с тех пор, как меня обрили?
Маша смотрит с укором.
— Чего ты не кушаешь? Давай кушай.
Мне не нравится Маша. Она всё время до меня с чем-то докапывается, всё время на меня смотрит, словно что-то знает, словно ей известен мой план. Но я же видела, что она спит. Спит, когда заходит солнце, когда гаснет свет.
— Я хочу яйцо… — внезапно обронила я.
Зачем я с ней говорю? Она же догадается!
— Ну ничего, может, завтра будет омлет. А пока кушай пюре.
— Нет, я хочу сырое яйцо…
Маша хотела что-то сказать, но я демонстративно взяла ложку и принялась есть пюре.
Он очень изменчивый. Иногда приклеит козлиную бородку, иногда отпустит усы, чтобы его не узнали. Порой он ростом на голову ниже, чем обычно. Должно быть, ему так далеко идти, что он стачивает в дороге ноги. А затем снова восстанавливает. Неизменно одно — его взгляд, полный решимости и печали.
— Доброй ночи, девочки!
Это заведующая отделением, Горгона. Вот-вот свет погаснет, и останется только выждать, пока все уснут. Мне всегда нужно быть аккуратной: кто-то может притворяться, что спит. Здесь все ждут ночи, чтобы что-то учудить. Ждут, пока все уснут, и засыпают сами. Только я всегда настороже.
Слева от меня лежит Маша, справа — новенькая, Дура. Дура включила газ, когда вся семья уснула, и единственная выжила. С Дурой никто не разговаривает, но и она никогда ничего не говорит. Впрочем, и о ней никто ничего не говорит, даже врачи. Я толком и не знаю, за что её сюда привезли. Скоро Дуру переведут в зоопарк, но пока она здесь, всё время лежит, привязанная к кровати.
Машу я никогда ни о чём не спрашивала. У неё очень злые глаза, как у собаки, и рычат. Я знаю её очень давно, настолько, что ничего о ней не помню. Но она словно что-то помнит обо мне. У неё короткая причёска: неужели она прячет ножницы? Она держит глаза закрытыми и даже тихонько всхлипывает. Но что, если она ждёт, пока я усну? Чтобы подстричь меня, как себя, под мальчика. Я встаю и легонько дотрагиваюсь пальцем до её носа. Ничего. Она спит. Дура тоже спит. И остальные девочки спят.
Я смотрю в окно. Он уже пришёл, он стоит и ждёт. Нужно поделить волосы на три равные части, прочесать их пальцами, заложить боковые пряди вовнутрь, поочерёдно передавая крайнюю прядку противоположной руке, и так до конца. Я подхожу к окну и машу ему — он машет в ответ.
Я встаю на цыпочки, и мне хватает роста, чтобы прокинуть косу через форточку, через решётку. Краем глаза я вижу, как он прыгает. Прыгает, но не достаёт до косы. Я отхожу от окна, он машет мне. Я машу ему в ответ, разворачиваюсь и без сил падаю на кровать.
* * *
Вокзал. От поезда вверх идёт шлейф дыма, растворяясь в пасмурном небе. Ветер треплет его тёмные кудрявые волосы. Я говорю:
— Обними меня, пожалуйста.
Он кладёт руки мне на плечи и притягивает к себе. Я прижимаюсь лицом к его груди.
— Прошу тебя, не уезжай… Ты спрячешься в доме моего отца, тебя никто не найдёт.
— Катенька, это же мой долг как мужчины. Я лучше умру, чем буду трусом.
— Нет! Пообещай мне, что не умрёшь! Прошу тебя, пообещай мне, что вернёшься!
— Обещаю, что не умру.
Он разжимает объятия, я касаюсь его щёк и сквозь слёзы смотрю в глаза. Но всё его лицо начинает переливаться, изменяться, расширяться и сужаться. Появляются шрамы и зарастают, нос меняет форму, уши оттопыриваются и обратно прижимаются к черепу, цвет кожи темнеет и светлеет, губы расплываются в улыбке, а затем снова сжимаются. И только взгляд неизменен. Я пытаюсь вспомнить его настоящий облик, но всё, что есть в памяти, — это глаза, в которых отражаются мои слёзы.
* * *
На завтрак, как и обещала Маша, подали омлет. Она опять села рядом со мной, но оставила еду и отошла к медбрату.
— Понимаете, она никогда ничего у меня не просила. Я же не для себя прошу. Никогда ничего… Просто куриное яйцо, понимаете, всего лишь одно куриное яйцо.
Медбрат похож на тролля, но он ещё и чем-то похож на огра. Он вечно носит синюю шапку, прикрывающую лысину. А зубы — как скалы.
— Машенька, садись за стол, дорогая. Я что-нибудь придумаю, хорошо?
— Хорошо…
Маша снова подсела ко мне. У неё выступили слёзы. Мне вдруг стало так приятно.
На трёх матрасах хорошо лежать. Они тоненькие, но собрать их вместе — и лежать мягко. Мне нравится лежать и смотреть, что происходит на вахте. Ходят медсёстры, поправляя свои фартучки, суетятся. Но неожиданно заходит медбрат и идёт прямо к моей кровати. Обычно его не пускают в палаты, он же мужчина. Но вот он подходит ко мне. Мне страшно.
— Катенька, слушай, я тебе кой-чего принёс. Никому не говори, хорошо? — сказал он, и в голосе его сочеталось что-то необыкновенно мужественное с необыкновенно детским. Как школьник, который хочет сделать свой тембр более низким.
— Что ты принёс?..
— На, держи.
Он протянул свой кулак под одеяло, а затем вытащил и уставился на меня. Я заглянула под одеяло и увидела куриное яйцо, которое сегодня утром требовала Маша.
— Но у меня к тебе тоже есть небольшая просьба…
Я молча смотрела на него, полная благодарности.
— Вот, у меня ключ от туалета. Иди за мной, там никто не увидит.
Мне стало так тошно, но я пошла за ним. И сильней, чем тошнота, была только ненависть к Маше. Ну зачем она это затеяла? Теперь я в его власти и мне нечего больше делать. Я — его должница. И яйцо, спрятанное под одеялом, — хуже любой улики.
Он открыл туалет, зашёл, и я зашла за ним. Но дверь он не закрыл. Я посмотрела в его лицо и увидела, как сложно ему сказать фразу, которую он напряжённо вертит на языке.
— М-можешь меня… поцеловать?..
И вдруг я увидела ребёнка, заточённого в большом и мужественном теле. Но он ведь тоже не здоров, такой жалкий и глупый. Я привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Он улыбнулся и убежал, а затем развернулся, осознав, что нужно закрыть туалет перед тем, как уйти.
Я залезла под кровать, разбила яйцо и втёрла желток в волосы. Это приблизит тот день, когда он взберётся по моей косе и освободит меня. Осталось только выбросить скорлупу в форточку, и тогда точно никто ничего не узнает. Но как только она падает на асфальт, я замечаю на себе пристальный взгляд Дуры.
На обеде Маша опять меня подозрительно рассматривала. Она приподнялась на стуле, а затем опустилась и шёпотом сказала:
— Боже мой, что ты сделала со своими волосами?
— Так они быстрее… Так красиво, разве нет?
— Нет! Яйцо же застынет, станет твёрдым, как кровать, и тебя обреют налысо!
Об этом надо было подумать. Я отталкиваю тарелку с картошкой в сторону и подбегаю к медбрату. Только он в курсе тайны и может меня пустить в душ.
— Душ по четвергам, ты же знаешь…
— Никто не заметит, прошу тебя! Я никогда ни о чём не просила…
— А если ты чего-нибудь учудишь?
— Ты присмотришь за мной.
Не говоря больше ни слова, он идёт на вахту, берёт ключ, ведёт меня в душевую, открывает дверь и встаёт в проходе. Я раздеваюсь, отдаю ему одежду и иду к лейке. У него горят глаза так ярко, словно в квартире Дуры кто-то чиркнул спичкой. Медбрат делает шаг вперёд.
— Ещё один шаг — и я закричу. Я выкинула скорлупу, никто не знает. Ещё один шаг — и я закричу, клянусь Богом.
Медбрат испугался и отступил.
Солнце село, и свет погас. Горгона ушла. Я вскочила с кровати и подбежала к окну. Он уже ждёт, снова ждёт. Я снова заплетаю косу, и снова он не дотягивается. Пора ложиться обратно в постель. Я отхожу от окна и со всхлипом замираю: коса зацепилась за прут решётки, не могу повернуть голову. Вижу лишь луну и глаза Маши. Слышу её шёпот:
— Катенька, ты опять за своё?
Она подходит к окну, дёргает меня за косу и высвобождает её из решётки.
— Ну не плачь, не плачь, садись на кровать.
Она садится рядом, утирает мне слёзы и принимается распутывать косу.
— Неужели ты его не видела, Маша, неужели ты его не видишь?!
— Вижу, Катенька, вижу. Не переживай. Но тебе это пора прекращать.
— У тебя есть ножницы?
— Нет.
— Почему тогда прекращать? Ведь волосы отрастут, и всё получится.
— Ну сама подумай. Если он действительно хочет тебя спасти, то почему не берёт с собой лестницу?
— Ну… а как же её опереть на решётку?
Маша распутала косу и принялась гладить меня по голове.
— Тоже верно. Но он мог бы взять батут и допрыгнуть, или сам кинул бы верёвку.
— Но ведь верёвка не долетит, Маша…
— Можно привязать камень. Катя, много способов, а он приходит и просто ждёт, просто смотрит.
— Но ведь он же приходит! И я вижу его взгляд, его глаза! В них так много печали…
— Ложись, Катенька, ложись. Засыпай. Хочешь, я спою тебе песню? Ап… И-и ти-и-и-гры-ы… на-а карусели… ти-и-и-гры… улыбаются нам…
Тигры на карусели сливаются с музыкой, они упорядоченно кружатся, затуманивая взор. Засмотревшись на них, я засыпаю.
* * *
На меня кто-то кричит, но потом уходит. Я плыву по коридору больницы, на этаже, где лежат самые безнадёжные пациенты. Тёмно-зелёные стены и белые распахнутые двери. Кроме одной, которой заканчивается коридор. Я заглядываю в первую палату — ничего, абсолютно пустая комната без окон. Во второй палате стоят заправленные койки. Я плыву дальше и открываю двери в последнюю палату. Здесь очень темно, лишь только мягкий солнечный луч из маленького круглого окна освещает единственную койку. На ней лежит мужчина, головой ко мне. Его лицо полностью перебинтовано: не видно ни глаз, ни носа, ни рта, ни ушей. У него кудрявые тёмные волосы, но довольно редкие. Я запускаю в них руку и ощущаю, насколько жирная у него голова. Я провожу рукой ещё и меж прядей замечаю стаю белых личинок. Они вгрызаются прямо в плоть. Я пугаюсь, кричу, пытаюсь убежать с этажа, но нигде не вижу лестницу. Я возвращаюсь в палату, выбиваю ногой стёклышко окна, просовываю в него голову, плечи и застреваю на уровне груди. Ветер завывает, и холодок пробегает по моей голове. Чья-то леденящая рука касается моей спины, но затем словно проваливается в неё. И я чувствую холод, холод, холод. Он повсюду.
* * *
Вряд ли завтрак принесёт мне удовольствие. Я отодвигаю тарелку с картошкой в сторону Маши. Пусть ест, если хочет. Мне очень хочется вернуться в комнату и рассмотреть окно. Проржавевшая решётка со стороны улицы, с прорезями, в которые может пролезть нога. Она словно создана для того, чтобы опереть на неё лестницу, теперь я это понимаю. Но почему он не принесёт её с собой?
Должно быть, он в бегах! Откуда ему взять лестницу? Но за столько времени он мог бы сам её сострогать. Но где ему этим заняться? Ведь повалит дерево — и тут же привлечёт внимание. Но почему он не займётся этим в лесу? Но ведь он иногда стачивает ноги — значит, ходит до леса, чтобы продолжать делать лестницу! Волосы — это запасной план, он делает лестницу.
По лестнице он меня и спасёт!
— Катя, там это… Горгона зовёт.
Медбрат смотрит, поглаживая складку на двойном подбородке. Его синий костюм и шапочка вдруг стали настолько омерзительными, что меня чуть не вырвало. Я встаю с кровати и иду за ним.
— Катя, слушай, я вот подумал, ты ж это… Баба нормальная… На поправку идёшь. Я вот подумал: ты ей ответь правильно, я за тебя слово замолвлю, мол, поведение хорошее. Выйдешь отсюда, можем кофе попить, а?
Я молча захожу в кабинет Горгоны, закрываю за собой дверь и сажусь на стул. Змеи бодро шипят. На её столе компьютер и игрушечный кот, дёргающий лапой вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вдруг я замечаю, что Горгона всё это время что-то говорит.
— …знаете, таким образом, следовательно, насколько мы можем полагать, Катерина, как вам известно, если честно, прошу прощения за нескромность, однако, с другой стороны, справедливости ради, слово за слово, ну сколько можно, сколько нужно, тем не менее, если честно, и, грубо говоря, вот что я могу сказать… примерно такие у меня мысли…
— Я всё поняла, Горгона Михайловна.
— Правда? Что ж, подпишите тогда вот эти бумаги, — врач протянула бумаги и ручку.
Я смотрю на бумаги, и вся пелена текста складывается в одну большую лестницу. И вдруг ко мне приходит осознание, что Маша была художницей. Раньше мы говорили с ней, конечно. Почему я так зла на неё, а она так добра ко мне? Я ставлю подпись на самой нижней ступени лестницы.
— Замечательно. Что ж, идите тогда в вашу палату.
— Я могу забрать с собой ручку?
— Конечно, конечно. Только, конечно, сдайте её на вахту перед отбоем.
Маша нарисовала херувима: глаз со множеством крыльев. Я лежу с ней в обнимку, и мы рассматриваем её картину.
— Жалко, конечно, нет красок. Я бы сделала, чтобы он переливался разными цветами. Отойдёшь от него, поменяешь угол зрения — и он уже другого цвета. Ближе — снова другого.
Кажется, всё-таки что-то было. Чем-то она меня обидела, возможно, не сознавая этого. Почему-то мне захотелось по-доброму со всеми распрощаться. Сегодня я как никогда уверена в том, что это моя последняя ночь здесь. Он придёт.
— Маша, чем ты меня обидела?
Она изумлённо посмотрела и хлопнула глазками.
— Не придуривайся, — говорю я, — чем-то ты меня обидела, просто я этого не помню.
— Катенька, да как же тебя можно обидеть?
И действительно, на что же я могла обидеться?
— Ты всегда носила такую причёску? — бросаю я в ответ.
Маша снова хлопнула глазами, но уже совсем по-другому. Словно не от непонимания, а от понимания.
— Можешь не отвечать. Я не хочу с тобой ссориться, — говорю я и слезаю с её кровати.
Дура лежит, уставившись в потолок. Я прикладываю ладонь к её лбу. У неё синие, лазурные глаза, но в них какая-то пустота — отсутствие интеллекта. Она испугалась, зашевелила головой.
— Тише, тише, ничего не говори. Всё будет хорошо.
И вдруг я увидела в её взгляде шум моря. Это бурное движение вод, шум птиц, порыв ветра, массивные корабли с бородатыми капитанами и мускулистыми матросами, дельфины, киты и русалки. А затем — штиль. Я убираю ладонь с её лба. Заходит Горгона.
— Девочки, доброй ночи. Катя, с тобой мы ещё завтра поговорим.
Маша укрылась одеялом по шею и засопела. Я нервно вскочила с кровати, но тут же успокоилась. Луна прожектором осветила поляну, большую точку, в которой стоит он, плечистый, высокий и кудрявый, как тогда, когда садился на поезд. Он держит в руках огромную лестницу. Он упирает её в облака и ставит на землю. Я заворожённо смотрю. Почему он не идёт к моему окну?
Он взбирается наполовину, останавливается и впервые оборачивается ко мне. Он машет рукой. Я долго думаю и потом всё-таки машу в ответ. Он карабкается дальше и исчезает в небосводе.
Я смотрю на свои руки. Как же давно я за ними не ухаживала. Кожа огрубела, ногти совсем кривые и с отросшей кутикулой. Трясутся от волнения. Вот бы мне быть такой сильной! Мне нужно быть сильной. Он забрался туда, наверх, и ждёт меня там. Он нашёл выход, и я должна идти к нему.
Я ложусь поперёк кровати, обвязываю волосы вокруг шеи и с упором на плечо начинаю тянуть их, сжимая свою глотку. Меня настигает приятная, нежная дрожь от шеи до носа. Я наслаждаюсь ей, пока мозг не начинает пульсировать, словно кто-то стучится в него и хочет войти.
На соседней койке Дура не спит и истошно орёт. Вот бы ты заткнулась, дура! Волосы сдавливают шею, и я не могу ей ничего ответить. Рот открылся, но он не может сказать ни слова. Руки ослабевают, но какая-то запрятанная во мне сила даёт им упорство продолжать начатое. Светлые пятна пульсируют по комнате, и я замечаю, что крика Дуры больше не слышно. Включается электрический свет, и вместе с ним приходят тёмные пятна. Становится невыносимо больно, но я терплю. Я поворачиваю свои дребезжащие глаза в сторону вахты. Медбрат и какая-то медсестра в ужасе бегут в мою сторону, но время замедляется, и каждый шаг длится долго, очень долго.
— Катенька, что же ты делаешь, Господи! Сюда, помогите, сюда! — орёт проснувшаяся Маша, и меня настигает дежавю. Я же слышала точно такой же крик, это точно. Когда-то, когда не было Дуры, именно Маша меня заложила, и меня который раз обрили. Она прыгает с кровати в мою сторону, но мне ещё хватает взявшихся из ниоткуда сил пнуть её в живот так, чтобы она распласталась на полу.
И я делаю новый рывок. Рот рефлекторно открывается в поисках воздуха, язык висит на щеке. Свет тоненькими струйками отлетает от одной стены в другую, ударяется о каждый предмет в комнате, о койки, о Дуру, о Машу и возвращается мне в глаза. Фигуры бегущих медбрата и медсестры такие маленькие по сравнению с тёмными пятнами. Даже кажется, что персонал застыл на месте, но пятна не стоят, они плывут из края в край, безмерно растут и застилают взор.
Редактор: Ирина Курако
Корректор: Татьяна Максимова
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru