Зима 1814 года выдалась холодной, но не такой, как в России.
Жан-Пьер стоял на холме у Шампобера, глядя на заснеженные поля Шампани.
Где-то там, за горизонтом, шли союзные армии.
— Странно воевать на родной земле, — заметил Дюбуа.
— Каждую деревню знаешь, каждую дорогу.
.
— Потому и будем воевать иначе, — ответил Жан-Пьер.
— Здесь каждое орудие должно стрелять за десять.
После Лейпцига у него осталось меньше двухсот пушек.
Но теперь это была элита французской артиллерии — лучшие расчеты, лучшие орудия, каждое доведенное до совершенства.
— Смотрите, — объяснял он офицерам, — здесь мы знаем каждый холм, каждый овраг.
Используйте это.
Одна пушка на хорошей позиции стоит целой батареи в чистом поле.
Он вспомнил, как русские защищали свою землю.
Теперь пришла их очередь драться за каждую пядь французской земли.
При Шампобере его батареи показали, чему научились.
Блюхер шел со своими пруссаками, уверенный в победе.
Но Жан-Пьер подготовил сюрприз.
— Пусть подойдут ближе, — командовал он.
— Еще ближе.
.
Теперь!
Шестьдесят орудий ударили с замаскированных позиций.
Пруссаки не ожидали такой встречи — их колонны смешались, начали отступать.
— Вот это работа! — восхищался Наполеон, подъехав к батареям.
— Как в старые времена!
Но Жан-Пьер покачал головой: — Нет, сир.
Лучше, чем в старые времена.
Теперь мы воюем не числом, а умением.
После победы он обходил позиции, проверяя орудия.
Каждая пушка была как родная — он помнил, где её отливали, как пристреливали, какие бои она прошла.
— Ты говоришь с ними, как с живыми, — заметил молодой лейтенант.
— Потому что они живые, — ответил Жан-Пьер.
— У каждой свой характер, свой голос.
Научись понимать их — и они никогда не подведут.
Через неделю пришлось встретиться с австрийцами у Монтеро.
Это был особый бой — Жан-Пьер защищал дорогу на свой родной Дижон.
— Видишь тот мост? — показывал он канонирам.
— За ним кузница моего отца.
Здесь я впервые узнал, что такое железо.
И здесь мы их остановим.
Его батареи расположились на высотах, господствующих над переправой.
Когда австрийцы пошли в атаку, он дал им подойти почти вплотную: — Картечью, беглым огнем!
Расчеты работали как никогда.
Каждый выстрел ложился точно в цель, каждый канонир знал свое дело до мелочей.
Австрийцы откатились, оставив у моста десятки убитых.
Вечером к нему в палатку зашел Дюбуа: — Знаешь, я понял, в чем разница.
— В чем же?
— Раньше мы воевали за славу, за империю.
А теперь — за свою землю.
И пушки это чувствуют.
Жан-Пьер усмехнулся: — Пушки чувствуют руки мастера.
А мастер должен помнить, для чего работает.
Он достал старый осколок — свой талисман из русского похода: — Видишь, как все повернулось? Тогда мы были захватчиками, а теперь защищаем свой дом.
Но союзники наступали со всех сторон.
Их было слишком много — казалось, вся Европа идет на Париж.
Жан-Пьер метался между фронтами, поддерживая то одну армию, то другую.
В марте его вызвал Наполеон: — Сколько орудий осталось, генерал?
— Сто двадцать три, сир.
Все в полной готовности.
— А людей?
— Лучшие канониры Франции.
Каждый стоит десятерых.
Император долго смотрел на карту: — Мы проиграли, генерал.
Париж окружен.
Осталось решить.
.
— Что решить, сир?
— Как сохранить честь.
И людей.
Жан-Пьер понял — это конец.
Но не такой, как в России.
Теперь они могли уйти с достоинством, сохранив оружие и знамена.
Он собрал командиров батарей: — Господа, наша последняя задача — сберечь то, что осталось.
Орудия, людей, опыт.
Чтобы однажды, когда Франция снова будет нуждаться в защите.
.
— Вы думаете, это повторится? — спросил молодой капитан.
— Я знаю одно: пока есть мастера, готовые работать не за страх, а за совесть, Франция не погибнет.
В последний день марта его батареи в полном порядке вошли в Фонтенбло.
Ни одно орудие не было потеряно, ни один канонир не дезертировал.
— Вот и всё, — сказал Дюбуа, глядя на закат.
— Двадцать лет.
.
Кто бы мог подумать тогда, в Тулоне?
Жан-Пьер погладил ствол ближайшей пушки: — Ничего не кончается, друг мой.
Просто начинается новая работа.
Дождь лил всю ночь перед битвой.
Жан-Пьер не спал, проверяя, как укрыты орудия.
У него осталось всего восемьдесят пушек — последние ветераны великих походов.
— Земля размокла, — докладывал Дюбуа.
— Колеса будут вязнуть.
— Знаю.
Готовьте деревянные настилы под лафеты.
И проверьте еще раз порох — он не должен отсыреть.
В свои пятьдесят лет он все еще лично обходил каждую батарею.
Седина давно посеребрила виски, но руки помнили прикосновение к металлу, глаз оставался точным.
— Знаешь, — сказал он вдруг Дюбуа, — я вспоминаю Тулон.
Тогда тоже шел дождь.
— Тридцать лет прошло.
.
— Да.
Тогда мы были молоды и верили, что артиллерия может решить всё.
На рассвете дождь немного утих.
Жан-Пьер поднялся на холм у Ла-Э-Сент, рассматривая позиции англичан: — Веллингтон хорошо выбрал место.
Обратный скат холма — наши ядра будут перелетать.
К нему подъехал Ней: — Что скажете, генерал? Сможем пробить их оборону?
— Смогли бы, будь земля тверже.
Но в такой грязи.
.
— он покачал головой.
— Придется ждать, пока подсохнет.
Наполеон не хотел ждать.
В одиннадцать часов начался обстрел английских позиций.
Жан-Пьер видел, что большинство снарядов уходит впустую — противник хорошо укрылся за холмом.
— Берегите заряды, — приказал он.
— Стрелять только по видимым целям.
К часу дня земля немного подсохла.
Начались атаки пехоты, и тут артиллерия Жан-Пьера показала, чему научилась за долгие годы войны.
Каждый выстрел был рассчитан, каждая батарея поддерживала соседнюю.
— Вот она, настоящая работа, — говорил он молодым офицерам.
— Не просто стрелять, а помогать своим, спасать их от вражеского огня.
Когда пошла в атаку кавалерия Нея, Жан-Пьер понял — что-то не так.
Английские каре стояли непоколебимо, а его пушки не могли их достать, не рискуя задеть своих.
— Отзовите кавалерию! — кричал он.
— Дайте нам пять минут картечью!
Но было поздно.
Атака захлебнулась, и драгуны отступили, оставив под огнем убитых и раненых.
К вечеру на поле появились пруссаки Блюхера.
Жан-Пьер перебросил часть батарей на правый фланг, но чувствовал — сил не хватает.
— Подвезли последние заряды, — доложил Дюбуа.
— Что будем делать?
— То же, что всегда, — ответил Жан-Пьер.
— Нашу работу.
Когда пошла в атаку Старая гвардия, он приказал открыть огонь всеми оставшимися орудиями.
Пушки били как в последний раз — впрочем, так оно и было.
— Берегите последние заряды, — командовал он.
— Они нам еще понадобятся.
— Для чего, генерал? — спросил молодой канонир.
— Для отступления.
Теперь главное — спасти людей и орудия.
Он уже видел, как дрогнули ряды французской пехоты, как английская кавалерия готовится к преследованию.
Пришло время для последнего урока.
— Смотрите, — говорил он офицерам, — как отводить батарею под огнем.
Передки подавать по одному, зарядные ящики отправлять первыми.
И главное — не паниковать.
Его выдержка передавалась людям.
Батареи отходили в полном порядке, прикрывая друг друга огнем.
Даже англичане потом отмечали чёткость этого отступления.
Ночью, в последний раз обходя позиции, он достал свой талисман — тот самый осколок из России: — Вот и замкнулся круг, — сказал он Дюбуа.
— Начали в Тулоне, защищая Францию, и закончили тем же.
— Что теперь, генерал?
— Теперь? — Жан-Пьер посмотрел на догорающие фитили.
— Теперь будем учить других.
Передавать то, что знаем.
Чтобы не пропало мастерство.
Через неделю он вернулся в Дижон.
Старая кузница встретила его как родного — словно и не было этих тридцати лет войны.
— Новую работу нашел? — спросил отец, все еще стоявший у наковальни, хоть и совсем седой.
— Старую вспомнил, — ответил Жан-Пьер, снимая мундир.
— Научишь меня заново ковать плуги?
— А как же пушки?
— Пушки подождут.
Сейчас важнее вернуть земле то, что мы у неё взяли.
Он открыл школу при кузнице.
Учил молодых не только артиллерийской науке, но и простому кузнечному делу.
Потому что понял главное — настоящий мастер должен уметь не только разрушать, но и созидать.
По вечерам он часто сидел у горна, глядя на огонь.
Вспоминал Тулон и молодого капитана Бонапарта, пески Египта и снега России, грохот Ваграма и тишину после Ватерлоо.
— О чем думаешь? — спрашивал иногда Дюбуа, который остался с ним.
— О том, что жизнь похожа на работу в кузнице.
Огонь может согреть, а может сжечь.
Молот может создать, а может разрушить.
Все зависит от рук мастера и его сердца.
Пушки молчали.
Наступало время плугов и молотов, время восстановления и строительства.
И старый артиллерист, ставший снова кузнецом, учил молодых главному уроку своей жизни — любое мастерство должно служить созиданию, а не разрушению.
А тот почерневший осколок из России он хранил до конца дней — как напоминание о том, что любая сила должна быть уравновешена мудростью, любое искусство — совестью мастера...