Совершить убийство ведь очень просто. Да, так и казалось главным героям картины. И более того, они решили совершить убийство как жест, как творческий акт. Так что они душат своего однокашника, прячут его тело в сундук и сервируют ужин, на который пригласили всех близких покойного, прямо на этом сундуке, чтобы было красиво и рисково. Но, оказывается, все не так просто.
Фильм снят незадолго после окончания Второй Мировой и пробует осмыслить идеологию фашизма. Действительно ли есть люди, высшие, стоящие над "толпой", а значит, имеющие право убить безнаказанно? Действительно ли есть те самые ницшеанские "сверхчеловеки"? Или "сверхчеловеками" считают себя, ни больше ни меньше, самые обыкновенные психопаты?
В работе над этим фильмом Альфред Хичкок во всей красе предстает великим мастером саспенса, каковым и вошел он в историю кино. Саспенс достигается предоставлением зрителю большего количества сведений о происходящем: зритель знает, что тело Дэвида, об опоздании которого на вечеринку так переживают все герои картины, лежит прямо здесь, в сундуке. На этом драматургическом приеме держится весь эффект, производимый картиной. На протяжении часа с небольшим режиссер держит зрителя в максимальном напряжении. Тот или иной герой того и гляди норовит открыть злополучный сундук, а Руперт Кеделл подбирается к разгадке ближе всех, заподозрив что-то неладное чуть не сразу по приходе на вечеринку.
Эффекта саспенса, этого мощного напряжения в кадре, Хичкок достигает в "Веревке" систематическим использованием внутрикадрового монтажа и совершенным пренебрежением монтажными склейками. Фильм снят буквально несколькими кадрами, то есть, монтируя фильм, Хичкок разрезал пленку лишь несколько раз. И то, большая часть монтажных склеек оказалась скрыта в крупных планах спин героев, создавая иллюзию непрерывности повествования.
Итак, "Веревка" это не только орудие убийства, но и сама кинопленка, гладкая, не имеющая на себе "узлов"-склеек. Таким образом, от взгляда зрителя не ускользает буквально ничего: ни то, как, пока одни герои беседуют о всяких пустяках, другие беседуют о произошедшем убийстве; ни то, как, пока мистер Кентли, отец покойного, изучает раритетные издания, приготовленные для него, горничная порывается убрать уже изученные им книги в сундук, где лежит тело его сына; ни то, как Брендон, заваривший всю эту кашу, прячет веревку, случайно обнаруженную гостями, в кухонный шкаф. Эта тайна героев, злодеяние, которое они совершили, ползает по квартире вместе с камерой, словно змея, становясь в своей значимости вровень с героями и в какой-то момент начиная душить каждого из них. Кого-то неизвестностью: "Где Дэвид? Он никогда не опаздывает", кого-то — подозрениями и догадками: "Что тут происходит? Вы явно встревожены", кого-то — чувством вины, а кого-то — страхом быть рассекреченным, который добавляет сложившейся ситуации пикантности и рискованности. И все это видит только зритель, он — единственный, кто знает, что происходит, и с интересом наблюдает со стороны за тем, как философия капитулирует перед человечностью и гуманизмом.