Первые недели похода оправдали худшие опасения Жан-Пьера.
Русские отступали, уклоняясь от генерального сражения, а бесконечные переходы изматывали людей и лошадей.
— Третья упряжка за неделю пала, — докладывал командир батареи.
— Если так пойдет дальше.
.
— Снимайте лошадей с зарядных ящиков, — решил Жан-Пьер.
— Лучше меньше снарядов, чем потерять орудия.
Он видел, как тает мощь его артиллерии.
Не от вражеского огня — от бесконечной дороги, от плохого фуража, от изнуряющей жары.
Телеги с запчастями давно отстали, и каждую поломку приходилось чинить подручными средствами.
— Помнишь Египет? — спрашивал Дюбуа, помогая перековывать лошадь.
— Тогда казалось — хуже быть не может.
— В Египте было проще, — отвечал Жан-Пьер.
— Там хоть знали, где враг.
У Смоленска русские наконец остановились.
Древний город встретил французов мощными стенами и плотным артиллерийским огнем.
— Вот он, первый настоящий бой, — сказал Наполеон на военном совете.
— Генерал Дюваль, сможете пробить эти стены?
Жан-Пьер оценил укрепления: — Стены старые, сир.
Не рассчитаны на современную артиллерию.
Но.
.
— Что "но"?
— Потребуется много зарядов.
А наши запасы.
.
— Действуйте, генерал.
Этот город должен пасть.
Два дня пушки Жан-Пьера били по смоленским стенам.
Он вспомнил Акру — такие же древние укрепления, такой же упорный гарнизон.
Но здесь было что-то другое.
— Они не сдадутся, — сказал он Дюбуа, глядя, как русские заделывают пробоины под огнем.
— Будут стоять до конца.
— Как мы в Тулоне?
— Нет.
В Тулоне мы защищали порт.
А здесь.
.
Здесь они защищают свою землю.
Когда французы наконец вошли в город, он оказался пуст.
Русские отступили, забрав орудия и припасы, оставив только пепел и разрушенные стены.
— Вот она, русская тактика, — заметил Мюрат.
— Заставить нас потратить силы и снаряды, а потом уйти.
Жан-Пьер молча осматривал свои батареи.
Треть орудий требовала серьезного ремонта, запас снарядов истощился, лошади едва держались на ногах.
— Нужно остановиться, — сказал он императору.
— Дать отдых людям, подтянуть обозы.
.
— Нет времени, — отрезал Наполеон.
— Русские собирают силы у Бородино.
Там будет решающая битва.
И снова потянулись бесконечные дороги.
Жан-Пьер теперь ехал с обозами, лично следя за ремонтом орудий.
Каждый вечер он работал в походной кузнице — руки помнили отцовскую науку.
— Зачем генералу пачкаться в саже? — удивлялись молодые офицеры.
— Затем, что орудие как человек, — отвечал он.
— Если за ним не ухаживать, оно умрет.
За день до Бородина он собрал командиров батарей: — Завтра главный бой.
Может быть, самый главный в нашей жизни.
Берегите заряды — стрелять только наверняка.
Следите за стволами — после каждого десятого выстрела проверять, не появились ли трещины.
— А если появятся? — спросил молодой капитан.
— Тогда молитесь, чтобы успеть сделать еще хоть один выстрел.
Ночью он писал отцу: "Завтра мы встретимся с русской армией.
Они защищают свою землю, как мы когда-то защищали Тулон.
Но у меня такое чувство, будто мы не армию бьем, а пытаемся разбить молотом само небо.
.
На рассвете началось.
Жан-Пьер никогда не видел такой битвы — даже Аустерлиц казался теперь легкой прогулкой.
Русские стояли насмерть, их артиллерия била без перерыва.
— Батарея Раевского! — доложил адъютант.
— Император требует подавить их огонь!
Жан-Пьер направил все уцелевшие орудия на русские позиции.
Завязалась артиллерийская дуэль — такой он тоже еще не видел.
— Как они держатся.
.
— шептал Дюбуа, глядя, как русские канониры возвращаются к пушкам после каждого залпа.
К вечеру поле боя превратилось в ад.
Жан-Пьер потерял счет подбитым орудиям, погибшим канонирам.
Но русские все еще стояли.
— Почему они не отступают? — спрашивал Мюрат.
— Мы же разбили их центр!
— Потому что им некуда отступать, — ответил Жан-Пьер.
— Это их земля.
Их дом.
Когда стемнело, он обходил позиции.
Из шестисот орудий, с которыми они перешли Неман, осталось меньше половины.
Многие стволы треснули от непрерывной стрельбы, лафеты развалились.
— Что скажешь, генерал? — спросил Наполеон, приехавший осмотреть батареи.
— Мы победили?
Жан-Пьер посмотрел на поле боя, усеянное телами: — Мы заставили их отступить, сир.
Но.
.
победили ли?
Он уже понимал: эта победа станет началом конца.
Великая армия надломилась здесь, у стен Москвы, как надломилась его артиллерия в этом чудовищном бою.
Москва горела двенадцать дней.
Жан-Пьер смотрел на огонь с высоты Поклонной горы и думал об отцовских словах про кузнечный огонь.
Теперь он понимал их истинный смысл — огонь может не только созидать, но и уничтожать.
— Приказ императора, — доложил адъютант.
— Готовить батареи к маршу.
— Куда? — спросил Жан-Пьер, хотя уже знал ответ.
— На запад.
Мы возвращаемся.
Начало октября выдалось холодным.
Лошади скользили на заиндевевшей земле, колеса орудий оставляли глубокие колеи в подмерзшей грязи.
Жан-Пьер ехал в арьергарде, наблюдая, как его некогда могучая артиллерия превращается в обузу.
— Сколько осталось боеспособных орудий? — спросил Наполеон на одном из привалов.
— Меньше двухсот, сир.
И с каждым днем становится меньше.
— Почему?
— Лошади падают, механизмы не выдерживают холода.
А русские.
.
Он не договорил, но все знали — казаки Платова преследовали их неотступно, нападая на растянувшиеся колонны, перехватывая обозы с фуражом и боеприпасами.
В середине октября ударил первый настоящий мороз.
Жан-Пьер собрал командиров батарей: — Слушайте внимательно.
Каждое утро проверяйте механизмы.
Замки должны быть сухими, иначе примерзнут.
Смазку меняйте каждые два дня, даже если кажется, что не нужно.
— А порох? — спросил молодой капитан.
— Он отсыревает на морозе.
— Держите ближе к телу, под мундиром.
Хоть немного, но спасете.
Он вспомнил египетский поход — как берегли там каждый заряд от песка.
Но песок был милосерднее русского мороза.
У Малоярославца русские преградили им путь на юг.
Пришлось возвращаться по старой смоленской дороге — разоренной, выжженной, где каждая деревня встречала их пустыми глазницами окон.
— Нужно бросать тяжелые орудия, — сказал Дюбуа после очередного боя с казаками.
— Они нас только задерживают.
— Знаю, — ответил Жан-Пьер.
— Но как решиться.
.
Это было все равно что бросить раненых товарищей.
Каждое орудие он знал как живое существо, помнил, где и как его отливали, как пристреливали, какие бои оно прошло.
Первую пушку пришлось взорвать у Вязьмы.
Лопнула ось, а заменить было нечем — все запасные части давно кончились.
Жан-Пьер сам закладывал заряд в ствол: — Отойдите подальше.
— Может, просто бросим? — предложил кто-то.
— Чтобы русские забрали? Нет.
Лучше уж так.
.
Грохнул взрыв.
Осколки разлетелись по снегу, словно слезы из почерневшего металла.
Жан-Пьер поднял один, сунул в карман: — Пойдемте.
Нам нужно спешить.
С каждым днем становилось холоднее.
Люди падали прямо на марше, лошади не могли тянуть орудия по обледенелой дороге.
Приходилось бросать пушку за пушкой, взрывая каждую, чтобы не досталась врагу.
— Знаешь, — сказал однажды Дюбуа, глядя на очередной взрыв, — я теперь понимаю, почему ты сомневался перед походом.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы создали слишком совершенное оружие.
Оно требует слишком много — хороших дорог, подготовленных людей, правильного ухода.
А здесь.
.
здесь сама природа против нас.
У Березины стало совсем худо.
Мост едва держал тяжесть орудий, а русские насели с трех сторон.
Жан-Пьер работал у переправы, сам впрягаясь в лафеты, помогая вытаскивать пушки из грязи.
— Бросайте все! — кричал кто-то.
— Спасайте людей!
Но он не мог.
До последнего пытался спасти каждое орудие, каждый инструмент.
Как учил отец: "Хороший мастер никогда не бросает свои инструменты".
В ту ночь он писал последнее письмо домой: "Отец, прости меня.
Я не сберег огонь, о котором ты говорил.
Мои пушки, мои прекрасные пушки.
.
Они умирают одна за другой в этих снегах.
И с каждым взрывом умирает частица меня.
.
Когда они пересекли Неман — жалкие остатки Великой армии — у Жан-Пьера осталось всего двенадцать орудий из тех шестисот, с которыми они входили в Россию.
— Что теперь? — спросил Дюбуа, когда они наконец остановились на привал уже в Пруссии.
Жан-Пьер достал из кармана почерневший осколок — тот самый, от первой взорванной пушки: — Теперь будем начинать сначала.
Отливать новые орудия, учить новых канониров.
Но.
.
— Что?
— Но теперь я знаю: нет такой силы, которая могла бы победить народ, защищающий свою землю.
Даже самые совершенные пушки бессильны против этого.
Он посмотрел на восток, где догорал закат: — Знаешь, что самое страшное? Не холод, не голод, не казаки.
Самое страшное — своими руками уничтожать то, что создал с такой любовью.
Дюбуа молча положил руку ему на плечо.
А на следующий день они снова были в пути — теперь уже на запад, к новым битвам, к новым испытаниям.
Но это была уже другая война и другая история.
Империя еще держалась, но ее закат начался здесь, в русских снегах, где лучшая артиллерия в мире оказалась бессильна против мороза и бескрайних просторов.
Продолжение скоро на канале, поставь колокольчик, чтобы не пропустить!