Декабрьское утро выдалось туманным.
Жан-Пьер стоял на Праценских высотах, всматриваясь в молочную пелену, укрывавшую долину.
Его новые батареи заняли позиции еще ночью — шестьдесят орудий, готовых обрушить огонь на врага.
— Непривычно быть так высоко, — заметил Дюбуа.
— Обычно артиллерию ставят в низине.
— Обычно — да, — согласился Жан-Пьер.
— Но император играет по своим правилам.
Он вспомнил вчерашний военный совет.
Наполеон был необычайно оживлен, словно предвкушал нечто особенное: — Господа, завтра эти русские и австрийцы получат урок.
Они думают, что мы слабы, что отступаем.
Пусть думают.
Пусть берут Працен.
.
План был дерзким, как все планы императора.
Отдать противнику ключевую высоту, а потом, когда тот растянет силы.
.
— Ваши батареи, полковник, — говорил Наполеон, — должны быть готовы открыть огонь по моему сигналу.
Не раньше.
Когда солнце разгонит туман.
И вот теперь Жан-Пьер ждал этого момента.
Он знал — где-то там, в тумане, русские и австрийские колонны спускаются с высот, готовясь к решающему удару.
Они не подозревали, что каждый их шаг просчитан.
— Проверь еще раз прицелы, — приказал он.
— Как только туман рассеется, времени на корректировку не будет.
Канониры работали четко, без суеты.
Все они прошли его школу, знали свое дело до мелочей.
Жан-Пьер с гордостью смотрел на их слаженные действия.
Вдруг туман начал редеть.
Первые лучи солнца прорвались сквозь пелену, и взору открылась удивительная картина: внизу, насколько хватало глаз, двигались вражеские колонны.
— Господи, — прошептал Дюбуа, — да их там тысячи.
.
— Тем лучше, — ответил Жан-Пьер.
— Картечь не знает промаха в такой толпе.
Прогремел первый пушечный выстрел — это начала русская артиллерия.
Но их ядра пролетали высоко над головами французов.
Жан-Пьер улыбнулся — противник стрелял вслепую, не пристрелявшись с вечера.
И тут раздался знакомый голос: — Вот оно, мое солнце Аустерлица!
Император лично приехал на позиции.
Жан-Пьер вытянулся: — Батареи готовы, сир!
— Хорошо, — Наполеон поднял подзорную трубу.
— Ждите сигнала.
Время словно остановилось.
Жан-Пьер видел, как русские колонны втягиваются в ловушку, как редеют их ряды на Працене, как австрийцы отводят резервы на фланг.
.
— Пора! — воскликнул император.
— Даю вам карт-бланш, полковник.
Покажите, на что способна ваша артиллерия.
Жан-Пьер поднял саблю: — Батареи! Беглый огонь по колоннам противника! Целить под основание!
Шестьдесят орудий ударили разом.
Грохот был такой, что закладывало уши.
Картечь и ядра обрушились на русские колонны, застигнутые врасплох на открытом пространстве.
— Смотрите, как они заметались! — крикнул Дюбуа.
— Как в тире!
Но Жан-Пьер уже командовал: — Первая и вторая батареи — перенести огонь влево! Третья — по резервам! Четвертая — держит центр!
Он словно играл на гигантском музыкальном инструменте, где каждая пушка была нотой в симфонии разрушения.
Опыт всех прошлых битв — от Тулона до Маренго — соединился в этот момент.
Русские пытались перестроиться, но было поздно.
Картечь косила целые батальоны, ядра разбивали артиллерийские упряжки.
А когда они наконец начали отступать, Наполеон бросил в атаку кавалерию Мюрата.
— Вот это работа! — воскликнул император, хлопнув Жан-Пьера по плечу.
— Теперь я понимаю, почему вас называют "художником картечи"!
К вечеру все было кончено.
Союзная армия отступала в беспорядке, бросая пушки и обозы.
Жан-Пьер обходил свои батареи, проверяя потери.
— Двенадцать стволов треснули, — докладывал Дюбуа.
— Восемь лафетов требуют ремонта.
Но люди.
.
люди почти не пострадали.
— Потому что мы были наверху, — кивнул Жан-Пьер.
— Император все рассчитал верно.
Ночью, сидя у костра, он писал письмо отцу.
Рассказывал о битве, о новых пушках, о том, как пригодились все его уроки.
А под конец добавил: "Знаешь, отец, сегодня я понял — настоящий мастер должен не только создавать, но и знать, как применить свое творение.
Ты учил меня ковать железо.
Император научил превращать его в молнии".
Впереди была вся Европа.
Пруссия уже собирала армию, Россия не смирилась с поражением.
Но в тот вечер на Праценских высотах полковник императорской артиллерии Жан-Пьер Дюваль думал только об одном: как усовершенствовать свои пушки, чтобы они били еще точнее, еще дальше.
.
Осень в Тюрингии выдалась дождливой.
Размокшие дороги превратились в реки грязи, лафеты орудий увязали по ступицу.
Но Жан-Пьер гнал свои батареи вперед — император требовал быстроты.
— Загубим лошадей, — ворчал Дюбуа, вытаскивая очередную застрявшую пушку.
— И людей измотаем.
— Пруссаки тоже не летают, — отвечал Жан-Пьер, помогая канонирам толкать колесо.
— У них те же дороги, то же небо.
После Аустерлица его повысили до бригадного генерала.
Теперь под его командованием была вся резервная артиллерия — двести орудий, способных решить исход любого сражения.
Но он по-прежнему сам проверял каждую пушку, сам участвовал в преодолении трудностей.
Накануне битвы разведка доложила — прусская армия заняла высоты у Йены.
Классическая позиция времен Фридриха Великого: пехота в линию, кавалерия на флангах, артиллерия прикрывает подходы.
— Они воюют по старым правилам, — сказал Наполеон на военном совете.
— Думают, что война — это парад.
Мы покажем им настоящую войну.
Ночью Жан-Пьер поднялся на позиции.
Моросил мелкий дождь, видимость была никакой.
Но он должен был сам увидеть поле будущего боя.
— Вот здесь поставим тяжелые двенадцатифунтовки, — показывал он офицерам.
— Как только рассветет, начнем обстрел их центра.
А легкие батареи пойдут с пехотой.
.
— Генерал! — раздался голос адъютанта.
— Император просит вас срочно прибыть!
Наполеон стоял у костра, рассматривая карту: — Что скажете о местности, генерал Дюваль?
— Сложная позиция, сир.
Но у меня есть идея.
.
Он рассказал о своем плане: сосредоточить тяжелую артиллерию в центре, измотать противника огнем, а потом.
.
— А потом я брошу в прорыв Мюрата, — закончил император.
— Да, это может сработать.
Действуйте.
Всю ночь батареи занимали позиции.
Жан-Пьер лично проверял каждое орудие, каждый прицел.
Особое внимание уделял новым зарядам — шрапнели его собственной конструкции.
На рассвете началось.
Прусские егеря попытались атаковать французские позиции, но были встречены картечью.
А потом заговорила тяжелая артиллерия.
— Господи, — прошептал молодой адъютант, глядя, как рвутся снаряды в прусских рядах.
— Это же бойня.
.
— Это война, — ответил Жан-Пьер.
— Новая война, где побеждает не тот, кто храбрее, а тот, кто умнее использует свои силы.
Он вспомнил уроки отца: "Молот должен бить не сильно, а точно.
Сила без умения — пустая трата металла".
К полудню прусский центр дрогнул.
Их линейная тактика не выдержала сосредоточенного огня французской артиллерии.
И тут Наполеон бросил в бой Мюрата.
— Кавалерия пошла! — крикнул Дюбуа.
— Прекращаем огонь?
— Нет, — Жан-Пьер поднял подзорную трубу.
— Переносим на фланги.
Не дадим им перегруппироваться.
Разгром был полным.
Прусская армия, гордость Европы, бежала, бросая знамена и пушки.
Но Жан-Пьер не торжествовал — он все думал о том, как улучшить свои батареи.
Вечером к нему в палатку зашел Мюрат: — Великолепная работа, мой друг! Ваша артиллерия открыла нам дорогу как нож масло.
— Это заслуга канониров, — ответил Жан-Пьер.
— Я только указал цели.
— Скромничаете.
Кстати, знаете новость? У Ауэрштедта Даву тоже разбил пруссаков.
Говорят, ваши новые пушки сыграли решающую роль.
Жан-Пьер кивнул.
Маршалу Даву он отдал свои лучшие батареи — те, что были оснащены новой системой прицеливания.
Поздно ночью он сидел у догорающего костра, разбирая донесения.
Две великие победы в один день.
Пруссия разгромлена, дорога на Берлин открыта.
— О чем думаешь, генерал? — спросил подошедший Дюбуа.
— О том, что война меняется, — ответил Жан-Пьер.
— Мы создали оружие, которому нет равных.
Но достойны ли мы такой силы?
— Философствуешь? — усмехнулся старый друг.
— Это на тебя не похоже.
— Отец говорил: "Хороший мастер должен думать не только о том, как сделать вещь, но и о том, для чего она нужна".
Он посмотрел на звезды, едва видные сквозь тучи: — Знаешь, иногда я скучаю по старой кузнице.
Там все было просто: молот, наковальня, раскаленное железо.
.
— А теперь ты создаешь молнии для императора.
— Да.
И каждый раз спрашиваю себя: правильно ли это?
Дюбуа положил руку ему на плечо: — Ты все тот же кузнец, Жан-Пьер.
Просто теперь твоя наковальня — вся Европа.
На рассвете армия двинулась к Берлину.
Впереди были новые битвы, новые победы и поражения.
Но в ту ночь после Йены бригадный генерал артиллерии впервые задумался о цене своего мастерства.
Продолжение скоро на канале, поставь колокольчик, чтобы не пропустить!