Один из мужиков – а именно, Живко – сразу бросился назад в деревню, донести до народа страшную весть. Так и распирало его от увиденного на погосте, не мог он стерпеть, навести шум подмывало. Едва добежав до ворот селения, он заголосил на всю округу:
- Беда! Люди, беда!
К нему стал стекаться встревоженный народ, а Живко объяснял сбивчиво, задыхаясь от быстрого бега и страха:
- Там… на погосте… могилу-то Радима раскопали… а его нету! Беляна в гробу! Беляна, дочь Гораздова!!
Бабы заверещали от ужаса: кто-то кинулся к Любаве на двор, особенно смелые бабы подхватились бежать к Матрене…
Матрена дома была с мальцами, когда ввалилась к ней запыхавшаяся Дарена: глаза – что плошки, слезы по щекам текут.
- Случилось что?! – сразу схватилась за сердце Матрена.
Та закивала, плюхнулась на лавку и заревела.
- Что, что?! Не томи!
- Ой, соседушка… ой… горе-то какое! На погосте-то мужики… гроб Радимов выкопали, а там… там…
- Что – там?!
- В гробу-то – дочь твоя, Беляна!
Матрена так и осела, побелев. От потрясения она даже не заревела, а все твердила:
- Да как же… как же она в гробу? Как же она туда попала? Ведь сбежала она, сбежала… но живая она… живая… не она это, вестимо!
- Она, как есть она!
Матрена начала задыхаться, хватая ртом воздух. Увидав это, Дарена подскочила к ней:
- Что ты?! Что ты, соседушка? Ты дыши, дыши! На, водички испей… ох, горе-то какое! Кто ж убивец-то Белянки? Кто такое дело черное сотворил? Неужто сам Радим?
Мальцы заревели, а из дальней горницы послышался каркающий кашель деда Сидора.
- Не… неужто правда… - проскрипел старик. – Неужто…
- Вот те крест, дед Сидор! – всунулась к нему Дарена. – Девка-то ваша померла! Горазд ее самолично откопал! Да лежит-то она в Радимовой могиле, заместо него в гробу! Вот страх-то! Ох, Господи… ужас-то какой… добегалась девка… сгубили ее, сгубили… что ж это делается, люди добрые-е-е?!
И она взвыла белугой, усевшись на лавку.
Матрена, доселе державшаяся, медленно встала и прошипела:
- А ну, пошла прочь отсюда, змея подколодная! Ты еще станешь тут голосить! Без тебя тошно! Оставь меня, оставь, поди прочь! У, бессовестная – лишь бы на чужом горе сплетнями разжиться!
Увидав, как Матрена наступает на нее с ухватом, Дарена заверещала:
- Да ты что, соседушка?! Чего взбеленилась? Я же утешить тебя пришла! Не я эту весть принесла – Живко, с него и спрашивай! Мужики-то на погосте еще, а он прибег, народу обо всем доложил!
- Ох, да как же это…
Матрена, вдруг переменившись в лице, бросила ухват и повалилась на скамью в рыданиях. Мальцы, плача, окружили ее, но несчастная баба поднялась и начала торопливо повязывать теплый платок на голову:
- Побудь с мальцами, Дарена! Я – на погост…
Соседка вскрикнула:
- Да ты что! Куда тебе! Там снегу-то по пояс! Не дойдешь! Дожидайся Горазда!
- Мужики дошли – и я дойду, - говорила Матрена, глотая слезы. - Самолично я хочу дочку увидать!
- Ой! – Дарена в ужасе закрыла рот рукой.
Не успела она еще что-либо произнести, как Матрена выскочила из горницы.
Сама не ведала бедная баба, как смогла до погоста добраться – знать, отчаяние гнало ее, словно безумную. Ни глубокие сугробы, ни мороз – ничто не помешало ей довольно скоро добежать до края леса, а там уж недолго оставалось.
Мужики расступились перед Матреной, когда она, едва живая, наспех одетая, появилась на погосте. Горазд стоял, точно громом пораженный, а, увидав жену, сказал лишь упавшим голосом:
- Вот, мать… не сберегли мы дочку-то…
Качаясь, Матрена подошла ближе, упала в снег возле гроба и взвыла. Насилу мужики оттащили обезумевшую от горя бабу в сторону. Побледневший Любим обнял мать, и она тут же обмякла в его объятиях. Миняй, сознававший всю тяжесть утраты Горазда, тихо спросил у него:
- Разумею я, в каком ты горе, друже… но нынче надобно порешить, где гроб закапывать. В Радимовой могиле оставлять негоже. Ты прикажи только, мы все сделаем. Где полагаешь дочку схоронить? Рядом с вашими сродниками?
- А? Чего? – Горазд, казалось, не понял вопроса, находясь в странном оцепенении.
С того самого мгновения, как увидал он в гробу лицо Беляны, время для него остановилось.
- Прости, друже! – повторил Миняй. – Где прикажешь дочку схоронить-то? Яму выкопать надобно. Чай, провозимся долго… земля-то промерзлая.
Горазд вздрогнул. Сначала незаметно, затем дрожь прошла по всему его телу. Лицо несчастного исказилось судорогой, и он заплакал: так горько, горячо и искренне, что Миняй сам не смог сдержать слез. Вслед за ним пустил слезу и кое-кто из мужиков.
- Надобно… надобно схоронить… - плача, говорил Горазд. – Ох ты, Господи… за что ж… а, видать, есть, за что… наказал Ты меня… пришел и мой час расплаты… знать, прогневал я Тебя чем-то, Господи… знать, грешил много… эх… поплатился я за свою гордыню, за свои грехи… поплатился…
- Не казни себя, друже! – сказал Миняй, положив ему руку на плечо. – В чем повинен ты? Любил ты Беляну, как и всех других своих детушек любишь… растил, заботился… семья у вас ладная всегда была… судьба это такая… судьба… только кто ж сотворил это…
- Кто! – вскричал Горазд. – Теперь ты уверовал, что Радим это, и никто иной?! Нету его в могиле, нету! Видали, люди?! Жив этот нехристь, как я и сказывал! Он и сгубил девку, он! Некому больше было такого зла мне желать! Он жаждал мести – вот, и отомстил… жестоко… я в свое время обидел его, помолвку с Найдой порвал… вот и отомстил он! Беляну сгубил… да только девка-то на что ему сдалась?! Она-то чем его прогневала?! Эх… нынче он Беляну сгубил, а после еще что сотворит?! Эдак он и до Найды добраться сможет…
Горазд смолк, сотрясаясь от рыданий. Матрена лила слезы на шее у Любима. Мужики начали переговариваться, обсуждая услышанное.
- Жив Радим! Видать, правда это!
- А что ж нам делать-то?! Где сыскать его?
- А ну, как он еще кого сгубит, как Беляну! Надобно девок из дому не выпускать от греха подальше!
Миняй, обождав немного, сказал Горазду:
- Велю мужикам, пущай копают могилу возле твоих сродников. Горе большое, сознаю, но ты и о себе помыслить должен: околеем тут до темноты-то! Неровен час, волки к вечеру осадят! Надобно Беляну схоронить да в деревню возвращаться! Вас детушки дома ждут, дед Сидор!
- Да, да… - встрепенулся Горазд. – Копайте… схоронить дочку надобно…
Так и сделали: схоронили Беляну в другом месте, рядом с почившими сродниками Горазда. Возвели аккуратный холмик, крест деревянный поставили. Покуда копали свежую могилу, некоторые мужики поспели сбегать в деревню, доложить о случившемся толком. Само собой, в селении поднялся шум из-за страшных вестей. Потихоньку народ и на погост подтянулся: почтить память Гораздовой дочери, поглядеть, как Беляну схоронят.
Когда дружно отправились назад в деревню, уж смеркалось. Снег из белого превратился в темно-синий, высокие ели грозными великанами высились по бокам тропки, ведущей с погоста.
Матрена была сама не своя; Любим утешал мать, как мог, а у самого глаза не просыхали от слез. Горазд шел понуро, будто все вокруг перестало для него существовать, а, меж тем, он всем сердцем чуял, что это еще не конец их несчастий.
- Послушай, сердешный, - сказал он Миняю, - собери своих и приходите к нам на вечерю, дочку нашу помянуть…
- Придем, придем, - ответил Миняй, - ты держись, друже! Помни: беда случилась с Беляной, но помимо нее у вас еще шестеро деток! Двое выросли, да четверо мальцов в вас нуждаются! Есть ради чего жить и тебе, и Матрене. А горе… горе большое, да тут только время душу облегчит… только время…
- Знаю я, знаю, - отмахнулся Горазд.
А в деревне встретили их еще с одной вестью: Любава пропала.
- Заперта их изба с самого утра, и до сих пор никто не появился! – дивились бабы. – Мы-то помыслили, что дома они сидят, будто мыши, да не отворяют никому! Ан нет: день прошел, ни дыма от печки, ни шороха!
- Да куда ж деться им? – недоумевали мужики. – Куда Любава с дочками и сыном-то пойти могли? Как так – потерялись?
- Вот так! – заверещали бабы. – На дворе – никого, изба заперта! А что, ежели Радимовы это дела?
Мужики вступили в прения с бабами, но Миняй осадил народ:
- После, после разберемся! Нынче не до того Горазду с Матреной, дайте до дома им добраться! Дочку они схоронили – уймитесь уже, люди!
Бабы запричитали, а некоторые продолжили споры уж промеж собой. Горазд никого не слушал, пребывая в скорби, хотя краем уха и уловил диковинную весть про Любаву.
«Этот нехристь, небось, забрал родню с собой в лес! – промелькнуло у него в голове. – Али того хуже: и с ними что-нибудь сотворил. Не могла Любава одна решиться дом покинуть, не могла!»
Отбиваясь от назойливых баб и докучливых вопросов, Миняй проводил семью Горазда до дома, спросил:
- Могу ли подсобить чем, друже? Ты только скажи, что надобно – все для тебя сделаю! Народ я утихомирю, не горюй. Скажу, чтоб и тебя никто не тревожил понапрасну.
Горазд отвечал с тоской:
- Благодарствую… да чем тут поможешь… мое это горе, мне его и пережить надобно… ты приводи, приводи своих к нам на поминальную вечерю… ждать будем…
Поминальная вечеря вышла тихой. Явилась Дарена-соседка да Миняй с семейством. Звал Горазд и Малушу, но та не пошла: сослалась на внезапную хворь. Травница и правда выглядела неважно, а весть о смерти Беляны и вовсе лишила ее сил. Потому не стал Горазд стоять на своем – сам едва на ногах держался.
Созывать народ со всей деревни Матрена не желала, да и не сдюжила бы: горе подкосило ее. Мальцов она загнала спать на полати, и, плача, собрала на стол – благо, запасов хватало. Горазд притащил из закромов бражку. Бабы плакали, мужики пили за упокой души Беляны, скупо переговариваясь.
- Ну, дела… - утирал слезы Любим. – Как же так, сестрица… что приключилось с тобой? Неужто это все дело рук Радима?
- А кого ж еще? – глухо отозвался Горазд. – Но и я грешен: бросил тогда в сердцах, чтоб ей, мол, пропасть – вот и нет дочки… каюсь… дурные слова молвил…
Горазд затрясся от беззвучных рыданий. Из дальней горницы раздался слабый голос деда Сидора:
- П… принесите и мне б… бражки, Христа ради! Беляну по… помянуть желаю!
Матрена откликнулась:
- Куда тебе, дед Сидор, бражку пить? Неровен час, дурно станет… испей киселя…
- Да… да… дайте, говорю вам, б… бражки! – настаивал старик. – В… внучку помянуть на… надобно!
Горазд поднялся, наполнил кружку бражкой, понес в дальнюю горницу:
- Испей, отец! Испей за упокой души нашей Беляны… пущай земля ей будет пухом!
Дрожащей рукой дед Сидор принял кружку, выпил до дна, откинул голову на лежанку.
- Все ли ладно с тобой, отец? – вдруг спросил Горазд.
Старик махнул рукой:
- По… поди, поди за стол… не т… тревожься… дай… отдышаться…
Но тревожиться было о чем. С того самого дня, как Беляна пропала, дед Сидор страдал от неотступной боли в сердце. Казалось ему, будто давит кто невидимый ему на грудь, давит днем и ночью. Но не жаловался старик – до него ли было домашним? Горазд вон, сам не свой ходил, Матрена убивалась… а утром, как услыхал дед Сидор страшную весть, будто кто нож ему под ребра воткнул: так прихватило.
Поначалу старик было испугался, хотел позвать кого-то – но ничего, отпустило, кое-как отдышался, смолчал. А после, когда Матрена убежала на погост, и вовсе не до него стало. Куда там: мальцы ревели, Дарена-соседка им вторила, такой вой поднялся… лежал дед Сидор, и у самого от горя язык будто отнялся. Коли мог бы, вскочил, побежал бы вослед за Матреной, да немочь проклятая не пускала…
Жалко ему было внучку, всем сердцем жалко – ох, и чуял он, добром это все не кончится! Ведь старался беду упредить, увещевал Беляну – ан нет, упрямая девка оказалась! Вот Найда – та прежде его, деда, слушала, почитала. Потому и любил он ее более всех, хоть никогда это явно и не выказывал. А Белянка… ох, пропащая девка! Что наделала, что натворила? Сердце свое темным страстям отдала, вот и горюшко подоспело…
Мыслил так дед Сидор до самой ночи, покуда все с поминальной вечери не разошлись. Мыслил и за полночь, когда уж кое-как улеглись домашние спать по углам. А к рассвету, едва старик впал в неясную дрему, ему вдруг кто-то сел на грудь, и он захрипел, открыл глаза. Хлопал ими в темноте, но никого у себя на груди не мог увидать. Все сильнее вдавливала его невидимая сила в лавку… Хотел он было Любима кликнуть, да слова застряли в горле, и из груди вырвались лишь нечленораздельные хрипы:
- Лю-ю-ю… би-и-им… Лю… бим… во-о… ды-ы…
Никто не мог услыхать старика: после горестного дня парень спал беспробудным сном. Храпел и Горазд на печке, заглушая своим храпом все прочие звуки.
- Си-и-иди-ит… си… дит… кто-то… на… г… груди…
Внезапно этот «кто-то», вероятно, достал нож и воткнул его деду прямо под ребра, в самое сердце, потому как он ощутил резкую, ни с чем не сравнимую боль…
Боль отпустила так же неожиданно, как и возникла. Но вовсе не потому, что сердце перестало болеть: просто старик перестал дышать.
За окошком начинал синеть приближающийся рассвет.
Назад или Читать далее (Глава 110. Метель)
#сказаниеоволколаке #оборотень #волколак #мистика #мистическаяповесть