Платоновский Сократ при всяком удобном случае непременно отпустит фразочку, что если в чём он и сведущ, так это в делах любовных, в то время как в ином прочем почти полный профан. Однако же вообразить себе на полном серьёзе лысенького курносого коренастого Сократа героем-любовником всех времён и народов – задача непростая. Мучеником в ареоле святости – сколько угодно. Ловким бесявым сатиром, ежели в святость его вы по каким-то причинам не поверили, тоже получится, но томным любовником… нечто из ряда вон.
А меж тем, интрига диалога «Пир» закручена вокруг концовки, когда на пир врывается хмельной Алкивиад, переворачивающий весь степенный ход событий и достойных речей во славу Эрота с ног на голову.
Этот «первый красавец королевства» ничтоже сумняшеся узурпирует власть на пиру, и, вместо похвалы Эроту, произносит похвалу Сократу. При этом Алкивиад откровенно и честно пред лицом пирующих берёт с Сократа слово, что ежели он покривит душой против истины, то тот тут же его поправит. Далее следуют пикантные откровения о чувствах, что ещё живы, и история неудачного соблазнения, спровоцировавшая смех среди присутствующих.
Этот античный анекдотец своей откровенностью вызывает у читателя, как и у пирующих, смех пополам с неловкостью – те самые чувства и реакции, что появляются, когда общаемся мы не через защитную социальную маску, предполагающую некую дистанцию между собеседниками, а когда некто вдруг вздумает эту маску с себя сорвать и решиться на близость, к которой противоположная сторона не готова.
Учинив пьяную истерику, Алкивиад обнажил уязвимость и уязвлённость. Платон в данном отрывке выступает как тонкий психолог, но какое всё это имеет отношение к философии, Сократу как философу, а не Сократу как ловкому соблазнителю? Ведь «Пир», при всей его полукомедийности (недаром на нём присутствует комедиограф Аристофан), – шкатулка с секретом, содержащая в себе массу намёков и отсылок к неписанному учению Платона.
Вспомним ход речей, где каждая из последующих диалектически преодолевает недостаточность предыдущих. Казалось бы, всё должно было остановиться на речи Сократа : Сократ в своём излюбленном стиле не утверждать ничего от собственного имени, прикрывшись некой мудрой мантинеянкой Диотимой, сообщает нам, что любовь не есть само благо, но стремление к благу, подобно тому, что философия не есть сама мудрость, но лишь стремление к оной. Слова Сократа – финал диалога. Но нет, от сущности любви Платон переходит к… чему? Пикантной истории ради скабрёзных шуток? Нет! К любви как практике, любви как действию, ибо Диотима сообщает Сократу: «… судя по твоим словам, ты думал, кажется, что Эрот есть любимое, а не любящее, потому-то, думаю, Эрот и представлялся тебе прекраснейшим». В этом контексте явление Алкивиада уже не кажется просто фарсовой концовкой, но совершенно логичной иллюстрацией, отвечающей на вопрос: «А как же собственно действовать?» Если Сократ подытоживает теорию любви, то Алкивиад обрушивает на нас её праксис. И именно в эротическом праксисе Платон демонстрирует чудо любви, ведь Алкивиад красавец, то есть, по меркам греческой калокагатии (от kalός - прекрасное и ἀγαθός - благоге), образец, соединяющий в себе прекрасное и благое одновременно. Именно он должен быть объектом любовных восторгов тех, кто подобным не наделён. В известном смысле, образ Алкивиада ассоциируется с полными гордыни от своей всеполноты андрогинам Аристофана. Однако и с Алкивиадом происходит то же, что с андрогинами. Зевс рассекает андрогинов и указывает им на то, что они лишь смертные, уязвимые существа, а Эрот превращает гордыню всемогущества Алкивиада в осознание нехватки, делает из объекта любви субъекта. Гордый красавец, уязвлённый Эротом (или как он сам определяет «страдающий от укуса змеи») начинает гоняться за курносым лысым Сократом, ища в нём истину о самом себе.
Таким образом Платон воедино соединяет эротическую и онто-гносеологические линии диалога: любовь есть необходимая компонента познания Блага, она - путь изменения сознания, путь изменения собственной природы. Любовь лишь кажется наказанием (болезненным укусом), так как открывает нам нашу уязвимость, неполноту, комичность, но на самом деле, если не содрать с нас маску всезнания, то и к истинному знанию не привести. Вот оно, место соединения Эроса и Софии, а потому Платонов Эрот и есть подлинный философ – «мужественен, дерзок и стремителен, всегда строит какое-нибудь лукавство, любит благоразумие, изобретателен, всю жизнь философствует, страшный чародей, отравитель и софист». Чей же это портрет, как не портрет Сократа, который настолько дерзко отравлял своими речами уши слушающих, заставлял их рвать с устоявшимися шаблонами и взглядами на мир, что поплатился за это жизнью? Прекрасен ли Сократ, нежен ли? Нет. Любовник ли он всех времён и народов? Несомненно.