Обратимся теперь к двум кинокартинам, открывающим для нас «Версию Браунинга». Они довольно сильно отличаются друг от друга — начиная от технических решений (черно-белое и цветное кино), заканчивая семантическими (в фильме 1994 года Крока называют не Гиммлером, а Гитлером — не из установки ли, что все давно забыли о фигуре Гиммлера, был сделан такой смысловой сдвиг?). В этом третьем — завершающем тексте — мы постараемся рассказать о том, на что обратили внимание во время просмотра, и какие решения, на наш взгляд, смогли углубить и оживить версию пьесы.
Фильм 1951 года, очевидно, ближе по духу и восприятию к оригинальному тексту Реттигена. Это проявляется в деталях — например, в первой сцене говорится о том, что школа собирает деньги на пожертвование церкви (в более поздней версии — пожертвование на благотворительность). Сохранять дух автора и эпохи помогает то, что сценаристом был сам Реттиген, — в постановке больше скромности и меньше резкости, которая, как и цвет, проникает в фильм Майкла Фиггса. Но при этом постановка Фиггса, в отличие от варианта Асквита, пышет жизнью.
Первое, что оживает, — это герои. Милли становится Лорой, а вместе с тем изменяется и характер героя, — в ней просыпается совесть. Вместо того, чтобы пользоваться своим супругом как средством, она действительно его любит и, несмотря на все конфликты, приходит на его прощальную речь. Чувствуется простая человеческая привязанность, — причины её так и остаются нераскрытыми, но в этой собачьей преданности гораздо больше естественной красоты, чем в холодном и жестоком уничтожении Крока-функции, которое демонстрирует Милли в пьесе и в фильме 1951 года.
Гораздо более явно проявляет себя и Эндрю. Ни в пьесе, ни в фильме 1951 года он не читает во время урока по-гречески, а в постановке Фиггса — читает, притом с большим удовольствием от самого процесса, от произнесения текста. Он не просто озвучивает текст, он его переживает и играет, и в этом открывается настоящее биение жизни, её красота. Та же красота, которую демонстрирует Крок во время прощальной речи, когда убирает бумажку и начинает свою «исповедь» — чистосердечное признание в грехах, вполне античную христианскую практику «экзагорезы» (если воспользоваться терминологией Фуко).
Интересно, что в фильме 1994 года раскрытие Эндрю постоянно происходит через дыхание. В рамках гомеровской психологии phrenes, легкие, которые раздуваются, играют особую роль. Процесс дыхания означает и гнев, и успокоение, именно во phrenes разгорается thumos, это орган воздействия ate. Для христианской традиции легкие также сохраняют свое значение в качестве образа через связь со Spiritus — духом, вдохновением. Но само дыхание не есть жизнь, оно есть только свидетельство жизни.
Сама жизнь не в дыхании, а во взгляде — в том, как Эндрю смотрит. И в одной, и в другой постановке делается схожий ход — взгляд Крока очень редко бывает нацелен на что-то. Порой герой смотрит сквозь, иногда — на тысячу ярдов, а иногда — закрывает глаза. Потому что смотреть — иметь возможность восхититься, расширить легкие, глубоко вздохнуть. Смотреть — получить возможность увидеть красоту. Те самые жемчужины, которые можно собрать, читая стихи Браунинга, рассматривая готическую архитектуру фильма Фиггса, улыбаясь статуе Генриха VIII, сравнивая текст с досок в классах (1951 г. — текст «Агамемнона» Эсхила, 1994 г. — «Одисея» Гомера) или разглядывая церковное убранство в первых сценах службы.
Смотреть = дерзноветь жить. Смотреть = Man has called for anarchy: God lets him have it.
Александра Ильина (а.и.)