Яндекс Дзен
IX часть из третьей книги И. А. Бунина «Жизнь Арсеньева»
и психолого-педагогический комментарий
Мои чувства к Лизе Бибиковой были в зависимости не только от моего ребячества, но и от моей любви к нашему быту, с которым так тесно связана была когда-то вся русская поэзия.
Я влюблен был в Лизу на поэтический старинный лад и как в существо, вполне принадлежавшее к нашей среде.
Дух этой среды, романтизированный моим воображением, казался мне тем прекраснее, что навеки исчезал на моих глазах.
Я видел, как беднел наш быт, но тем дороже был он мне; я даже как-то странно радовался этой бедности … может быть, потому, что и в этом находил близость с Пушкиным, дом которого, по описанию Языкова, являл картину тоже далеко не богатую:
Обоями худыми
Кой-где прикрытая стена,
Пол нечиненный, два окна
И дверь стеклянная меж ними,
Диван пред образом в углу
Да пара стульев…
Впрочем, в то время, когда Лиза жила в Батурине, бедный быт наш был украшен жаркими июньскими днями, густой зеленью тенистых садов, запахом отцветающего жасмина и цветущих роз, купаньем в пруду, который со стороны нашего берега, тенистого от сада и тонувшего в густой прохладной траве, был живописно осенен высоким ивняком, его молодой блестящей листвой, гибкими глянцевитыми ветвями… Так навсегда и соединилась для меня Лиза с этими первыми днями купанья, с июньскими картинами и запахами, – жасмина, роз, земляники за обедом, этих прибрежных ив, длинные листочки которых очень пахучи и горьки на вкус, теплой воды и тины нагретого солнцем пруда …
Я к Уваровым в то лето не ходил, – Глебочка проводил лето в земледельческой школе, куда его перевели в виду его малых успехов в гимназии; не бывали и Уваровы у нас, были с нами в натянутых отношениях,– вечная история мелких деревенских ссор; однако Уварова все таки попросила у нашего отца позволения купаться в пруде с нашей стороны и приходила вместе с Бибиковыми почти каждый день, а я то и дело как бы нечаянно встречался с ними на берегу и особенно учтиво раскланивался, при чем госпожа Бибикова, ходившая всегда как-то милостиво-важно, с поднятой головой, в широком балахоне и с мохнатой простыней на плече, отвечала мне уже довольно приветливо и даже с усмешкой, вспоминая, верно, как я тогда, в городе, выскочил из библиотеки. Сперва застенчиво, а потом все дружелюбней и живей отвечала и Лиза, уже несколько загоревшая и с некоторым блеском в своих широких глазах. Теперь она ходила в белой с синим воротом матроске и довольно короткой синей юбочке, ничем не прикрывая от солнца свою черную головку с заплетенной и большим белым бантом завязанной, слегка курчавившейся черной косой. Она не купалась, только сидела на берегу, пока купались где-то под особенно густым ивняком ее мать и Уварова; но она иногда снимала туфельки, чтобы походить по траве, насладиться ее нежной свежестью, и я несколько раз видел ее босиком. Белизна ее ножек в зеленой траве была невыразимо прелестна…
И опять наступили лунные ночи, и я выдумал уже совсем не спать по ночам, – ложиться только с восходом солнца, а ночь сидеть при свечах в своей комнате, читать и писать стихи, потом бродить в саду, глядеть на усадьбу Уваровых с плотины пруда … Днем на этой плотине часто стояли бабы и девки и, наклонясь к большому плоскому голышу, лежавшему в воде на бережку, подоткнувшись выше колен, крупных, красных, а все таки нежных, женских, сильно и ладно, переговариваясь быстрыми, бойкими голосами, колотили вальками мокрые серые рубахи; иногда они разгибались, вытирали о засученный рукав пот со лба, с шутливой развязностью, на что то намекая, говорили, когда мне случалось проходить мимо: «Барчук, ай потерял что?» – и опять наклонялись и еще бодрей колотили, шлепали и чему-то смеялись, переговариваясь, а я поскорей уходил прочь: мне уже трудно было смотреть на них, склоненных, видеть их голые колени …
Потом к другому нашему соседу, к тому, чья усадьба была через улицу от нашей и чей сын был в ссылке, к старику Алферову, приехали его дальние родственницы, петербургские барышни, и одна из них, младшая, Ася, была хороша собой, ловка и высока, весела и энергична, свободна в обращении. Она любила играть в крокет, щелкать что попало фотографическим аппаратом, ездить верхом, и незаметно я стал довольно частым гостем в этой усадьбе, вступил с Асей в какое-то подобие дружбы, в которой она и помыкала мной, как мальчишкой, и проявляла в то же время явное удовольствие от общества этого мальчишки. Она то и дело снимала меня, мы с ней по целым часам стучали крокетными молотками, при чем всегда выходило, что я будто бы что-то не так делаю, а она поминутно останавливалась и, необыкновенно мило не выговаривая буквы «л», кричала на меня в полном отчаянии: «Ах, какой гвупый, Боже, какой гвупый!» – больше же всего любили скакать под вечер по большой дороге, и уже не совсем спокойно слушал я ее радостные покрикиванья на скаку, видел ее румянец и растрепавшиеся волосы, чувствовал наше с ней одиночество в поле, меж тем как ее лироподобное тело великолепно лежало на седле и тугая икра левой ноги, упертой в стремя, все время мелькала под развевающимся подолом амазонки …
Но то было днем, вечером. А ночи свои я посвящал поэзии.
Вот уже совсем темно в поле, густеют теплые сумерки, и мы с Асей шагом возвращаемся домой, проезжаем по деревне, пахнущей всеми вечерними летними запахами. Проводив Асю до дому, я въезжаю во двор нашей усадьбы, бросаю повод потной Кабардинки работнику и бегу в дом к ужину, где меня встречают веселые насмешки братьев и невестки. После ужина я выхожу с ними на прогулку, на выгон за пруд или опять все на ту же большую дорогу, глядя на сумрачно-красную луну, поднимающуюся за черными полями, откуда тянет ровным мягким теплом. А после прогулки я остаюсь наконец один. Все затихло – дом, усадьба, деревня, лунные поля. Я сижу у себя возле открытого окна, читаю, пишу. Чуть посвежевший ночной ветер приходит от времени до времени из сада, там и сям уже озаренного, колеблет огни оплывающих свечей. Ночные мотыльки роями вьются вокруг них, с треском и приятной вонью жгутся, падают и понемногу усеивают весь стол. Неодолимая дремота клонит голову, смыкает веки, но я всячески одолеваю, осиливаю ее… И к полуночи она обычно рассеивалась. Я вставал, выходил в сад. Теперь, в июне, луна ходила по-летнему, ниже. Она стояла за углом дома, широкая тень далеко лежала от него по поляне, и из этой тени особенно хорошо было смотреть на какую-нибудь семицветную звезду, тихо мерцавшую на востоке, далеко за садом, за деревней, за летними полями, откуда иногда чуть слышно и потому особенно очаровательно доносился далекий бой перепела. Цвела и сладко пахла столетняя липа возле дома, тепла и золотиста была луна. Опять тянуло только теплом, – как всегда перед рассветом, близость которого уже чувствовалась там, на восточном небосклоне, где горизонт уже чуть серебрился. Тянуло оттуда, из-за пруда, и я тихо проходил по саду навстречу этой ровной тяге, шел на плотину… Двор уваровской усадьбы сливался с деревенским выгоном, а сад за домом – с полем. Глядя на дом с плотины, я точно представлял себе, где кто спит. Я знал, что Лиза спит в Глебочкиной комнате, в той, окна которой выходили тоже в сад, темный, густой, подступающий прямо к ним… Как же передать те чувства, с которыми смотрел я, мысленно видя там, в этой комнате, Лизу, спящую под лепет листьев, тихим дождем струящийся за открытыми окнами, в которые то и дело входит и веет этот теплый ветер с полей, лелея ее полудетский сон, чище, прекраснее которого не было, казалось, на всей земле!
Психолого-педагогический комментарий
Еще недавно наш герой сожалел о своем беднеющем дворянском роде, о старом сюртучке, донашиваемом от старшего брата, в котором стыдно выходить в свет. А тут вдруг у него проявляется совершенно другое чувство – радость за свою бедность, бедность русского дворянства, бедность Пушкина. Он называет это чувство «странной радостью», наверное, потому что оно была с примесью грусти.
Бедность уравнивает людей. А ощущать себя равным с другими в традициях общинной жизни и вероисповедания русских людей.
Наш юный поэт связывает свою влюбленность к Лизе (к девочке с грустными глазами и болезненным цветом лица) с любовью в широком смысле слова: с любовью к беднеющему быту русской усадьбы, с любовью к русской поэзии, в которой отражена, в том числе Пушкиным, ветхость русской жизни. В такой любви много национального.
Любить по-русски – это значит, любить все русское только потому, что оно родное. Любить по-русски - это любить страдая, и через страдания усиливать в себе чувство любви к отечеству. Для русского человека и стыдно, и нервно, и опасно быть богатым и счастливым. Потребности русского человека всегда были заниженными, поэтому он не стремился больше работать и его жизнь оставалась убогой.
Вот и спрашивается, какой должна была бы быть любовь русского юноши из беднеющего дворянского рода с поэтическим взглядом на русский быт, русскую природу, русскую жизнь к русской девочке с грустными глазами из бедной дворянской семьи? Только платонической. Такой она и была. Он любил ее глазами, наблюдая, как она с матерью приходила на пруд, внимательно, с нежностью ее рассматривал, обратил внимание на ее короткую юбочку, как она снимала туфельки, чтобы походить по траве, любовался белизной ее ножек. Все, как видим, в ласкательной форме (юбочка, туфельки, ножки). Наверное, увидев ее в купальных трусиках, его восторгу не было бы предела, но она не купалась, а сидела на берегу, поджав ножки, и ее застенчивость делала ее еще загадочней и привлекательней.
Влюбленность нашего тайного вздыхателя к Лизе усиливалась в течение всего лета, но сама Лиза, видимо, об этом даже не догадывалась. Влюбленность усиливали июньские картины пруда и лужка, на фоне которых он любовался ее хрупкой фигуркой, ночные прогулки к усадьбе, где в одной из комнат спала Лиза (он представлял ее спящую «полудетским сном», чище которого, по его мысли, не могло быть). Несомненно, он любил ее и в своей поэзии, ведь по ночам при свете луны он писал стихи.
Платоническая любовь проявляется в любовании другим человеком, его идеализации, бережном отношении, восторженных признаниях, в том числе в стихах, боязни обидеть даже нежностью. Платоническая любовь (как высшее чувство) свойственна, главным образом, юношам с романтическим отношением к жизни.
Его влюбленность к Лизе усиливалась даже в контрасте с другой особой, которая также появилась в этих местах, петербургской барышней Асей, разительно отличавшейся от Лизы своею энергичностью (скакала на лошади, играла в крокет) и свободным обращением (помыкали нашим юношей и называла его, возможно, будущего литературного гения глупым). Понятно, что у нашего романтического героя эта особа не могла вызвать эротического чувства, хотя мелькающая во время скачки ее «тугая икра левой ноги», не осталась им незамеченной.
Юноша, живущий без светской жизни, встречая особу женского пола, чаще всего замечает в ней ее привлекательные особенности (лицо, глаза, губы, плечи, кисти рук, колени, походку, звуки голоса) и не склонен видеть ее целиком, даже голой.